Покорение Кавказа

История войн, армий, сражений. Великие полководцы.

Модераторы: Полиграфыч, Torn, rossich, Ewik985

Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 24 июл 2012, 11:37

Военные действия на Северном Кавказе активизировались с 1763 г. в связи с основанием Россией на территории Кабарды крепости Моздок. Они имели характер как малой войны (набеги небольших отрядов и их отражение), так и крупных походов объединённых сил кавказских народов и ответных карательных экспедиций соединений русских войск. Военные действия велись с переменным успехом. К началу XIX в. они завершились в целом успешно для России.
Основные события:

1. Основание крепости Моздок (1763).
2. Сражение на реке Эшкакон (1769).
3. Осада станицы Наурской (1774).
4. Сражение под Георгиевской крепостью (1779).
5. Сражение близ урочища Керменчика (1783).
6. Бой в Алдынском лесу (1785).
7. Осада Кизляра (1785).
8. Сражения на реках Большой Зеленчук и Уруп (1787).
9. Взятие Дербента (1796).
10. Сражение на реке Иора (1800).
Максимальные силы сторон:

Русские до 35 000 человек

Кабардинцы до 7000 человек

Чеченцы до 10 000 человек

Ногайцы до 10 000 человек

Черкесы до 6000 человек

Лезгины до 15 000 человек

Отряды шейха Мансура до 25 000 человек

Войска Крымского ханства до 9000 человек


Стороны намеревались:

Россия – создать оборонительную систему в Предкавказье для обеспечения земледельческой и промышленной колонизации степной зоны Северного Кавказа. Распространить свое влияние на государственные и полугосударственные образования Кабарды и Дагестана; при помощи карательных экспедиций подавить активность Малой ногайской орды, вольных обществ Черкессии и Чечни и таким образом предотвратить постоянную опасность вторжений в зону русской земледельческой и промышленной колонизации. С 1799 г. обеспечить и защитить коммуникации через Большой Кавказский хребет; защитить Картлию и Кахетию.

Кабарда – предотвратить проникновение России в равнинные районы центрального Предкавказья; поддержать вольные общества, нападавшие на зону русской земледельческой и промышленной колонизации.

Чечня – совершать набеги на зону русской земледельческой и промышленной колонизации.

Черкессия – совершать набеги на зону русской земледельческой и промышленной колонизации.

Малая ногайская орда – совершать набеги на зону русской земледельческой и промышленной колонизации; предотвратить проникновение России в равнинные районы западного Предкавказья.

Дагестан – предотвратить проникновение России в равнинные районы восточного Предкавказья; совершать набеги на Картлию и Кахетию.

Территория военных действий: степи и предгорья Северного Кавказа от низовьев Дона по азовским степям, бассейну Кубани и Терека до Дагестана, а также Кахетия, Картлия и Азербайджан.
Командование русской армией на Северном Кавказе:

1769 – 1777 гг. – генерал-майор барон Иван Федорович фон Медем.
1777 – 1781 гг. – генерал-майор Иван Варфоломеевич Якоби.
1781 – 1782 гг.– генерал-майор Федор Иванович Фабрициан.
1782 – 1787 гг. – генерал-поручик Павел Сергеевич Потёмкин.
1787 – 1789 гг. – генерал-аншеф Петр Абрамович Текелли.
1789 – 1790 гг. – генерал-аншеф граф Иван Петрович Салтыков.
1790 – 1796 гг. – генерал-поручик граф Иван Васильевич Гудович.
с 1799 г. – генерал-лейтенант барон Карл Федорович Кнорринг.
Хроника боевых действий против кавказских горцев в 1763 – 1801 гг.
1763 г.

В этом году на левом берегу Терека была основана крепость Моздок, где расположилась горская казачья команда (около 100 человек осетин и кабардинцев) во главе с подполковником князем Андреем (Кургокой) Ивановичем Черкасским-Кончокиным. Строительство русской крепости на Тереке, где принимали на жительство беглых кабардинских крепостных, несмотря на предложенную Кабарде императрицей Екатериной II Алексеевной денежную компенсацию (3000 рублей), вызвало недовольство свободных кабардинцев.

В Санкт-Петербург от Кабарды была отправлена депутация во главе с князем Кайтуко Кайсиновым и знатным уорком (дворянином) Шабазгием Куденетовым. Представители Кабарды предъявили Российской империи следующие требования:

уничтожить крепость и селение в Моздоке;
платить Кабарде за убежавших пленников-христиан;
князьям и уоркам, ушедшим для крещения или переселения к русским, отказаться от оставленного ими в Кабарде имущества;
уменьшить торговые пошлины в Кизляре, взимаемые с адыгов (черкесов и кабардинцев).

В этих требованиях представителям Кабарды было отказано.

В том же году отряд кабардинцев разграбил купеческий караван по дороге из Кизляра в Астрахань.
1765 г.

В июне отряды кабардинцев, черкесов, ногайцев и калмыков (до 4000 человек) во главе с Сокур-Аджи Росланбеком (Карамурзином) осадили Кизляр, штурмовали его, но были отбиты. В том же году на линию между Кизляром и Моздоком отправили 1000 калмыков; там же поселили 500 донских и 500 волжских казаков, которые разоружили ногайцев и конфисковали их стада.
1769 г

29 апреля калмыцкое войско (20 000 человек) во главе с ханом Убашой и Волжский казачий полк (497 человек) под командованием полковника Ивана Дмитриевича Савельева нанесли поражение отряду черкесов (6000 человек) во главе с султаном Максют-Гиреем на реке Калаус.

6 июня отряд русских войск (800 казаков, гусарский эскадрон и 3000 калмыков, два орудия) во главе с премьер-майором князем Николаем Юрьевичем Ратиевым нанес поражение кабардинским отрядам во главе с князем Мисостом Баматом на реке Эшкакон (возле современного Кисловодска). Потери кабардинцев составили 50 убитых и 270 пленных. Потери русских – девять убитых.

21 июня 5000 калмыков и волжский казачий полк (500 человек) в том месте, где река Теберда впадает в Кубань, нанесли поражение ногайцам Солтан-Аульского улуса, освободили большое число пленных (русских, грузин, армян) и захватили 30 000 голов скота.
1770 г.

Зимой отряды чеченцев совершили набеги в районе Кизляра.

В феврале русский отряд (три эскадрона гусар и 200 гребенских казаков) во главе с генерал-майором бароном Иваном Федоровичем фон Медемом за рекой Сунжой разорили несколько чеченских аулов и освободили русских пленных. В ответ чеченцы совершили новый набег на Кизляр.

В этом году гарнизон крепости Моздок насчитывал 224 человека.

Весной калмыки (20 000 человек) оставили свои позиции на Северном Кавказе и ушли в свои кочевья на Нижней Волге. Причиной явилась ссора генерал-майора барона фон Медема с ханом Убашой в связи с самовольными набегами калмыков на черкесов и ногайцев.

В августе русский отряд (эскадрон гусар, 200 казаков и два орудия) во главе с секунд-майором Фронгольмом нанес поражение отряду черкесов (6000 человек) у горы Бештау (под современным Пятигорском).
1771 г.

В январе большая часть калмыков (более 28 000 кибиток) откочевала за Волгу и направилась в Джунгарию. Осталось 11 000 кибиток, которые не могли уже выставить прежнее число калмыцких воинов в русскую армию.

30 июня отряд черкесов во главе с Сокур-Аджи Росланбеком (Карамурзином) совершил набег на земли Войска Донского, разорив станицу Романовскую и захватив 54 казака в плен.
1772 г.

В этом году боевые действия были приостановлены из-за эпидемии чумы. В декабре русский отряд на территории Кабарды захватил в плен 12 князей, выехавших на охоту.
1773 г.

В мае кабардинцы, черкесы и кумыки (25 000 человек) перешли реку Малку и встали лагерем в 30 верстах от Моздока (гарнизон – 2342 человека). После переговоров 12 кабардинских князей были отпущены.
h31774 г.

В начале апреля в Кабарду прибыл представитель Крыма Ширин-бек. Он находился в ауле князя Атажуко Хамурзина, когда весть о его пребывании в Кабарде дошла до Моздока. В Кабарду был направлен отряд секунд-майора барона Федора Криднера с отрядом пехоты, драгун, казаков при четырёх орудиях. Аул Хамурзина был захвачен ночной атакой, а Ширин-бек и князь Хамурзин попали в плен. Несмотря на контратаки кабардинцев, русскому отряду удалось доставить пленников в Моздок.

11 июня войско (9000 человек – крымские татары, кабардинцы, черкесы, казаки-некрасовцы) во главе с султаном Шабаз-Гиреем штурмовало станицу Наурскую, обороной которой командовал полковник Иван Дмитриевич Савельев. После 12-часового боя все атаки были отбиты, и войско, потеряв 800 человек убитыми, отступило в Кабарду.

18 июня Волжский казачий полк (500 человек) во главе с полковником Иваном Дмитриевичем Савельевым и эскадрон гусар во главе с поручиком Зиминым на правом берегу Терека нанесли поражение отряду чеченцев и кумыков (3000 человек), которые потеряли убитыми 76 человек, а также три знамени.

27 августа на реке Гунделен в Баксанском ущелье русский отряд под командованием генерал-поручика барона фон Медема нанес поражение отряду крымских татар во главе с султаном Шабаз-Гиреем.

В ноябре под Кизляром Донской казачий полк Сулина был атакован отрядом чеченцев (600 человек), которые убили 30 человек и увели полковой табун (1000 коней).
1775 г.

В марте русский отряд (3000 человек) под командованием генерал-поручика фон Медема начал поход в Дагестан. В бою при Иран-Харабе войска уцмия (правителя) Кайтага Амир-Гамзы, блокировавшего Дербент, были разбиты. Русские войска заняли Дербент. Затем отряды хана Дербента Фет-Али и русский отряд во главе с секунд-майором бароном Федором Криднером начали наступление в Табасаран, но, атакованные отрядами уцмия Кайтага Амир-Гамзы и духовного судьи Табасарана Рустем-кадия, вернулись в Дербент. Вскоре владетели Кайтага и Табасарана запросили мира и приняли российское подданство.
1776 г.

В начале года отряд генерал-поручика фон Медема, оставив в Дербенте гарнизон в 500 человек и четыре орудия во главе с майором Криндером, вернулся в Кизляр, деблокировал осажденную чеченцами станицу Старогладковскую, перешёл Терек и сжёг несколько чеченских аулов.
1777 г.

Весной генерала-поручика фон Медема отозвали с Северного Кавказа. В это время астраханский военный губернатор генерал-майор Иван Варфоломеевич Якоби поставил своей задачей создать линию укреплений от Азова до Моздока. Его проект был утверждён императрицей Екатериной II Алексеевной 24 апреля. В Моздоке и Кизляре были расположены два регулярных полка – Кабардинский пехотный и Владимирский драгунский, а также два егерских батальона и гарнизонные команды. К ним относились иррегулярные войска – два полка донских казаков, волжские (514 человек), хоперские, гребенские и терские казаки. Все они составили Астраханский корпус.

6 июня под Темрюком черкесы (500 человек) атаковали отряд (200 человек) донских казаков во главе с полковником Кульбаковым и нанесли ему значительный урон.
1778 г.

В январе отряд кабардинцев (4000 человек) попытался осадить Павловскую крепость, но приближение Владимирского драгунского полка и двух егерских батальонов заставило их отступить.

В это же время на Кавказ прибыл новый командир Кубанского корпуса генерал-поручик Александр Васильевич Суворов.

К 7 апреля он возводит пять крепостей и 20 редутов между ними.
1779 г.

В марте кабардинское войско (7000 человек) встало лагерем возле Марьевской крепости. Кабардинцы совершили ряд набегов, убив 85 казаков и угнав 5000 голов скота. Затем отряды черкесов (3000 человек) атаковали русские крепости и станицы по всей Моздокской линии.

В июне кабардинское войско (6000 человек) во главе с Дулак-Султаном осадило Марьевскую и Андреевскую крепости, но подошедший русский отряд (2000 человек) во главе с генерал-майором Иваном Варфоломеевичем Якоби нанес ему поражение и снял осаду.

В августе отряды кабардинцев осадили Георгиевскую крепость.

27 сентября под Георгиевской крепостью отряды кабардинцев разбили русский отряд (80 человек, одно орудие). Потери русских составили 40 убитых и одно орудие. В тот же день на Моздокскую линию прибыли части регулярной русской армии: Томский, Ладожский и Селенгинский пехотные полки под командованием генерал-майора Федора Ивановича Фабрициана. Астраханский корпус был переименован в Кавказский.

29 сентября под Георгиевской крепостью русские войска под командованием генерал-майора Федора Ивановича Фабрициана окружили кабардинское войско и разгромили его. Только князей и уорков погибло около 500 человек. Оставшиеся отступили к Баксану.

2 декабря между Россией и Кабардой был заключен договор, по которому новой границей должны были служить реки Малка и Терек. Кабардинцы обязались выплатить контрибуцию – 10 000 рублей и 12 000 голов скота.
1781 г.

В этом году генерал-майор Федор Иванович Фабрициан сменил генерал-майора Ивана Варфоломеевича Якоби на посту командующего войсками Азово-Моздокской линии.
1782 г.

В сентябре генерал-майор Федор Иванович Фабрициан скончался и его пост занял генерал-поручик Павел Сергеевич Потемкин.

К ноябрю этого года на Северном Кавказе находилось 23 батальона пехоты при 30 орудиях, 20 эскадронов драгун, 30 орудий, шесть поселённых на линии казачьих полков и пять полков донских казаков.
1783 г.

В марте русский отряд (три батальона пехоты при 12 орудиях, 1150 линейных казаков) во главе с полковником Иваном Кеком перешёл Терек и разгромил чеченские отряды под аулом Атаги. Потери чеченцев составили 400 убитых.

В сентябре русские отряды во главе с генерал-поручиком Павлом Сергеевичем Потёмкиным и генерал-поручиком Александром Николаевичем Самойловым перешли Терек, опустошили Чечню и нанесли поражение чеченским отрядам в боях под Атагами и Ханкалой, на реках Валерик, Гехи, Гойты и Рошня.

1 августа у урочища Ураи-Улгасы русские войска (Бутырский пехотный и Владимирский драгунский полки) победили войско ногайцев (7000 человек) во главе с Канакай-мурзой. Потери ногайцев составили 3000 убитых, включая Канакай-мурзу, потери русских – 777 убитых и раненых.

10 сентября на реке Кую-Ея три полка донских казаков поразили отряд ногайцев (потери – 48 убитых).

В сентябре отряды ногайцев (10 000 человек) осадили Ейскую крепость, но их штурмы были отбиты. Ногайцы отошли, потеряв убитыми 400 человек и пленными 200 человек.

1 октября близ урочища Керменчика в 12 верстах от Кубани отряд (16 рот пехоты, 16 эскадронов драгун при 16 орудиях, шесть полков донских казаков) под командованием генерал-поручика Александра Васильевича Суворова нанёс поражение ногайцам под предводительством Тав-султана. Потери ногайцев составили 4000 убитых, 700 пленных, а также 21 000 голов скота.
1784 г.

6 мая Селенгинским пехотным полком во главе с полковником Ларионом Тимофеевичем Нагелем была основана крепость Владикавказ.

В этом году Россия на Северном Кавказе могла выставить 23 000 человек регулярных войск, растянутых на пространстве от Кизляра до Азова. Число противостоявших им отрядов кавказских горцев определялось русским командованием в 250 000 человек.
1785 г.

В конце июня в Чечню был направлен русский отряд (2000 человек, два орудия) во главе с полковником Юрием Николаевичем де Пьери. Он должен был в ауле Алды подавить выступления сторонников суфийского проповедника шейха Мансура (Ушурмы), призывавшего к священной войне против русских.

7 июля отряд (2000 человек, два орудия) полковника де Пьери потерпел поражение в Алдынском лесу. 424 человека, включая полковника де Пьери, было убито, 162 попало в плен. Чеченцы потеряли около 300 человек.

15 июля войско шейха Мансура (5000 человек – чеченцы, кумыки, лезгины, ногайцы, казикумухи) захватило Каргинский редут (четыре орудия). Штурм крепости Кизляр был отбит.

29 июля отряды шейха Мансура атаковали укрепление Григориполис (гарнизон – один батальон мушкетеров во главе с полковником Вреде) в 42 верстах от Моздока, но были отбиты.

19 – 20 августа войско шейха Мансура (6000 человек) вновь пыталось штурмовать Кизляр, но было отбито и отступило с большими потерями в Кабарду.

30 октября в ущелье между укреплением Григориполис и Малой Кабардой произошло сражение между русскими войсками и отрядами шейха Мансура, которое закончилось без определённых результатов.

2 ноября у села Татартуп русский отряд под командованием полковника Лариона Тимофеевича Нагеля разбил отряды (20 000 человек – чеченцы, кабардинцы, кумыки, лезгины) шейха Мансура.
1786 г.

В апреле отряды черкесов захватили село Новосильцево, убили 13 человек, взяли в плен 180 человек и отогнали 9000 голов скота.

В июле отряд черкесов в бою с отрядом полковника Карла Муфеля потерпел поражение на переправе через Кубань.

2 ноября отряд черкесов (2000 человек) у Болдыревского редута на реке Ее победил три полка донских казаков. Черкесы (шапсуги и натухайцы) взяли в плен и убили полковника Грекова и 150 казаков.

В этом году подданство Российской империи принял шамхал тарковский Баммат.
1787 г.

К этому году Азово-Моздокская укрепленная линия пересекла Предкавказье, по крепостям: Екатеринодар – Павловская – Марьевская – Георгиевская – Андреевская – Александровская – Северная – Сергеевская – Ставрополь – Московская – Донская – Святого Дмитирия Ростовского – Азов. Между ними располагались укреплённые казачьи станицы (не менее 1000 жителей каждая), через каждые 25 – 30 верст находились форты и редуты.

В начале марта отряд союзных России кабардинцев (5000 человек) во главе с бригадиром Иваном Петровичем Горичем-Большим (Бегидовым) привел к российской присяге абазинов, башилбаевцев, темиргоевцев и бесленеевцев.

В июне отряды черкесов штурмовали крепость Северную, но были отбиты.

В июле шейх Мансур возглавил отряды черкесов в междуречье Урупа и Лабы.

В августе через Кубань переправился русский корпус (8000 человек) во главе с генерал-поручиком Павлом Сергеевичем Потёмкиным.

20 сентября на реке Большой Зеленчук отряд полковника Максима Владимировича Ребиндера нанёс поражение отрядам шейха Мансура (убито до 400 человек). В тот же день в верховьях реки Уруп отряд генерал-майора Елагина успешно сразился с отрядом черкесов (убито до 2000 человек). Потери русских составили около 150 убитых и раненых.

21 сентября отряды шейха Мансура (черкесы и ногайцы) атаковали авангард корпуса генерал-поручика Павла Сергеевича Потёмкина, но были отбиты.

В начале октября казачий корпус наказного атамана Войска Донского Алексея Ивановича Иловайского в верховьях Лабы уничтожил до 300 черкесских аулов, жители которых участвовали в движении шейха Мансура.

В октябре генерал-аншеф Петр Абрамович Текелли сменил командующего войсками Кавказской линии генерал-поручика Павла Сергеевича Потёмкина.

13 октября русские войска (12 000 человек) перешли через Кубань и уничтожили в районе рек Лаба и Уруп 300 черкесских аулов, поддерживавших шейха Мансура.

29 октября кабардинское ополчение во главе с генерал-майором Иваном Петровичем Горичем-Меньшим (Бегидовым) на переправе через Терек поразило отряды чеченцев и отбило значительное число русских пленных.

В ноябре отряды шейха Мансура, потерявшие из-за сильных морозов на горных перевалах значительное количество бойцов, отступили к турецкой крепости Суджук-Кале.
1788 г.

В ночь с 15 на 16 января отряд чеченцев (600 человек) атаковал Планшетный завод возле станицы Щедринской, но был отбит командой егерей (70 человек) во главе с поручиком Гагариным. Потери чеченцев составили 22 убитых и около 50 утонувших в Тереке при отступлении.

15 октября в связи с частыми набегами чеченцев был эвакуирован гарнизон крепости Владикавказ.
1789 г.

8 апреля отряд черкесов напал на село Вестославское.

В мае отряд генерала Булгакова сжёг черкесские аулы по реке Лабе.

4 мая генерал-аншеф граф Иван Петрович Салтыков сменил генерал-аншефа Петра Абрамовича Текелли на посту командующего войсками Кавказской линии.
1791 г.

22 июня русские войска под командованием генерал-аншефа Ивана Васильевича Гудовича захватили турецкую крепость Анапа и взяли в плен шейха Мансура. Он был отправлен в Санкт-Петербург, где умер 13 апреля 1794 г.
1793 г.

В этом году была восстановлена крепость Владикавказ.
1794 г.

В этом году русские войска участвовали в подавлении восстаний крепостных в Кабарде.
1795 г.

В ответ на вторжение в сентябре иранских войск в Картлию и Кахетию 19 декабря русский отряд (пять батальонов пехоты при шести орудиях, один эскадрон драгун, 400 казаков и 250 калмыков) во главе с генерал-майором Савельевым выступил из Кизляра в поход на Дербент.
1796 г.

В феврале отряд генерал-майора Ивана Дмитриевича Савельева осадил Дербент (гарнизон 10 000 человек при 28 орудиях во главе с Ших-Али-ханом).

2 мая к Дербенту подошёл Каспийский корпус (восемь батальонов пехоты при 20 орудиях, две драгунские бригады и семь казачьих полков) под командованием генерал-аншефа графа Валериана Александровича Зубова. По пути к нему присоединились войска шамхала тарковского Магомед-хана, уцмия Кайтага Рустам-хана и табасаранского Рустем-кадия. Общее число русских войск под Дербентом достигло 35 000 человек.

3 мая русские войска предприняли штурм Дербента, который был отбит.

8 мая русские войска вновь штурмовали Дербент и, захватив крепостную башню, начали обстрел города.

10 мая гарнизон Дербента капитулировал. Потери русских во время осады составили 118 убитых.

23 мая русские войска из Дербента выступили в поход на Баку.

13 июня Бакинский хан Гуссейн-Кули с ключами от города прибыл в русский лагерь на реке Ата-чае. Стало ясно, что осады Баку не будет, и генерал-майор Сергей Алексеевич Булгаков с отрядом (три пехотных батальона, три драгунских эскадрона при четырёх орудиях) начал наступление на Кубу.

15 июня русские войска вошли в Баку.

16 июня русские войска вошли в Кубу.

23 июня к Баку из Астрахани подошла эскадра (два бомбардирских корабля, три фрегата, две бригантины, два транспорта, три бота, десант – два пехотных батальона, 166 черноморских казаков) во главе с контр-адмиралом Николаем Степановичем Федоровым.

1 октября у села Алпаны отряд лезгин (15 000 человек) атаковал, а затем окружил отряд подполковника Ивана Михайловича Бакунина (500 солдат при двух орудиях). Углицкий пехотный полк при четырёх орудиях разбил отряд лезгин и деблокировал русский отряд. Во время боя русские потеряли 244 человека убитыми, включая подполковника Бакунина.

7 декабря русские войска по приказу нового императора Павла I Петровича приостановили боевые действия. Каспийский корпус был расформирован, часть войск перевели с Кавказа, а оставшиеся образовали 10-ю Кавказскую дивизию.
1797 г.

5 февраля русские войска вышли из Дагестана.
1799 г.

В октябре по просьбе царя Картлии и Кахетии Георгия XII и приказу командующего Кавказской линией генерал-лейтенанта барона Карла Федоровича Кнорринга 17-й егерский полк под командованием генерал-майора Ивана Петровича Лазарева вышел из Моздока, преодолел перевалы Большого Кавказского хребта и вошёл в Картлию и Кахетию.

20 ноября 17-й егерский полк под командованием генерал-майора Ивана Петровича Лазарева вошёл в Тифлис.
1800 г.

23 сентября в Тифлис вошёл Кабардинский мушкетёрский полк генерал-майора Василия Семёновича Гулякова.

7 ноября в сражении на реке Иора у деревни Какабети русский отряд (3000 человек при семи орудиях) под командованием генерал-майора Ивана Петровича Лазарева вместе со вспомогательными отрядами грузин (до 3000 человек) нанёс поражение отрядам аварцев и лезгин (15 000 человек) во главе с Умма-ханом Аварским. Потери аварцев и лезгин составили до 2000 убитых, а также 11 знамен.

На новый 1801 г. 10-я Кавказская дивизия включала 25 батальонов пехоты, 20 эскадронов драгун и пять батарейных рот артиллерии.

Итоги. К началу XIX в. Россия подчинила своему влиянию Кабарду и Дагестан; уничтожила Малую ногайскую орду; начала колонизацию Закубанья. С принятием российского подданства Картлией и Кахетией (1799 г.) русские войска взяли под защиту их территории и пути сообщения через Большой Кавказский хребет в Закавказье.

Бутков П. Г. Материалы по новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г. СПб., 1869 г.
Казин В. Х. Казачьи войска. СПб., 1912.
Потто В. А. Кавказская война. С древнейших времен до Ермолова. СПб., 1899. Т.1.
Потто В. А. Два века Терского Казачества (1577 – 1801). Владикавказ, 1912. Т. 1.
Смирнов Н. А. Политика России на Кавказе в XVI – XIX веках. М., 1958.

http://www.runivers.ru/vh/18_analitics_kavkaz.php
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 24 июл 2012, 11:42

В.В. Андреев

Подвиг солдата Архипа Осипова

3 апреля 1840 года солдат Архип Осипов, жертвуя собой, взорвал пороховой погреб, уничтожив 3000 мятежных горцев.

19 февраля 1840 года мятежные горцы окружили форт Лазарева на Черноморской береговой линии. Он к тому времени был ещё не достроен и не оснащён артиллерией. Гарнизон состоял из 4-й мушкетёрской роты Тенгинского пехотного полка, в которой было не более 100 человек. Командир этой роты, капитан Марченко, ещё ни разу не участвовал в боях.

Выйдя рано утром бить зорю, барабанщик увидел неприятеля и поднял тревогу, но было уже поздно. Горцы ворвались в укрепление, бросились к офицерскому флигелю и казармам, уничтожили почти весь гарнизон, уведя в плен 16 человек.

Этот неожиданный успех ободрил мятежников, и 13 марта они захватили укрепление Вельяминовское. А 29-го лазутчик-черкес дал знать, что отряд горцев численностью около 12 тысяч человек собирается напасть и на укрепление Михайловское станицы Вуланской. В Михайловском на тот момент было всего до 500 солдат. Начальник сводного гарнизона штабс-капитан 5-го Черноморского линейного батальона Николай Константинович Лико, пользовавшийся всеобщей любовью и уважением, уже получил известие о падении фортов Лазаревский и Вельяминовский. Зная, что в его гарнизоне много больных и он не в состоянии держать круговую оборону, Лико разделил укрепления станицы на две части углублённым фортификационным сооружением, с которого можно обстреливать тыльную сторону главной ограды.

Собрав всех офицеров и нижние чины, командир объявил им об угрожающей опасности, напомнил о присяге Царю и Отечеству и данном воинами обещании начальнику Черноморской линии генералу Раевскому не сдаваться живыми, в крайнем случае, взорвать пороховой погреб и погибнуть вместе с неприятелем. «Есть ли добровольцы для этого дела?» — осведомился Лико. Вперед вышел рядовой Тенгинского полка Архип Осипов.

Он родился в 1802 г. в селе Каменка Липовецкого уезда Киевской губернии. В 1820 году был принят рекрутом на военную службу в Крымский пехотный полк. Ничего геройского, казалось, в этом крестьянском парне не было. Служба его откровенно тяготила. На втором году он вместе с другим новобранцем, Никифором Нагарнюком, совершил побег и был приговорён судом к тяжёлому наказанию — тысяче ударов шпицрутенами, но освобождён от него, так как вернулся в полк добровольно. Со временем Осипов сжился с армейскими порядками, стал умелым воином, участвовал в победных войнах с Персией (1826-1828 гг.) и Турцией (1828-1829 гг.), был награждён медалями за боевую доблесть. В 1834 году направлен в Тенгинский пехотный полк.

Сослуживцы знали Осипова как человека набожного, серьёзного, смелого, хорошего солдата и товарища. По описаниям современников, он был высокого роста, сероглазый, с продолговатым лицом, обрамлённым тёмно-русыми волосами. О намерении Осипова было объявлено всему гарнизону. В присутствии Лико и других офицеров он дал присягу, что подожжет порох лишь тогда, когда горцы будут сбивать замок на погребе. С вечера 30 марта каждую ночь в 12 часов весь гарнизон выходил на бастионы, а Осипов запирался в пороховом погребе.

Ранним утром 3-го апреля 1840 года один из часовых заметил приближение горцев и сообщил об этом фельдфебелю Харитону Комлеву. Тот приказал стрелять. Первый приступ был отбит картечью и ружейным огнём, а после второго тенгинцы ударили в штыки и отбросили противника. Архип Осипов во время штурма не сидел в погребе — он сначала носил на бастионы боеприпасы, затем, подобрав ружьё убитого солдата, принял участие в бою. Но силы были слишком неравны, и к 10 часам утра, перебив практически всех защитников укрепления, горцы ворвались в Михайловское. Они очень нуждались в порохе и пулях, поэтому сразу бросились к пороховому погребу и стали сбивать замки с дверей его. Около трёх тысяч человек окружили погреб, забрались на крышу.

Внутри погреба у открытой пороховой бочки стоял с зажжённым факелом в руке Архип Осипов и молился Богу. Последние слова, которые он прокричал сквозь запертую дверь однополчанам, были: «Пора, братцы! Кто останется жив — помните моё дело». Услышав лязг сбиваемых замков, Осипов осенил себя в последний раз крестным знамением и опустил факел в бочку. Раздался страшный взрыв. Три тысячи мятежников были буквально разорваны в клочья. Тем же, кто остался в живых, достались от Михайловского укрепления лишь развалины. Православный воин Архип Осипов свято исполнил свой долг. За свой безпримерный подвиг он впервые в истории русской армии был навечно зачислен в списки полка.

Изображение

приказе №79 военного министра А.И.Чернышева говорилось:



«Для увековечения же памяти о достохвальном подвиге рядового Архипа Осипова, который семейства не имел, Его Императорское Величество высочайше повелеть соизволил сохранить навсегда имя его в списках 1-й гренадерской роты Тенгинского пехотного полка, считая его первым рядовым, и на всех перекличках при спросе это-го имени первому за ним рядовому отвечать: "Погиб во славу русского оружия в Михайловском укреплении"».



Со временем героическая гибель Архипа Осиповича Осипова обросла многими легендами. Версия, изложенная мной, по-видимому, наиболее близка к действительности, так как имеет источником фундаментальную книгу «Покорение Кавказа. Персидские и Кавказские войны. Очерк Генерального штаба генерал-майора М. И. Шишкевича» (Москва, 1911 г.).

Кроме Осипова, в приказе военного министра Чернышева «О храбром подвиге укрепления Михайловское» упоминаются также имена погибших



«господ офицеров, участвовавших в сем безпримерном подвиге: Черноморского линейного №5 батальона — воинский начальник штабс-капитан Лию; поручик Безносов; лекарь Сомович; 11-й гарнизонной артиллерийской бригады прапорщик Ермолаев; Тенгинского пехотного полка подпоручик Краузгольц; Навагинского пехотного полка поручик Тимченко, прапорщики Замборский и Смирнов».



Через несколько месяцев в этот славный полк Его Императорского Высочества Великого Князя Алексея Александровича был направлен и храбро сражался поручик Михаил Юрьевич Лермонтов, великий русский писатель.

В честь подвига Осипова в конце XIX века в Тенгинском полку была сложена песня, которую ныне восстановил мужской хор Института певческой культуры «Валаам» под управлением дирижёра Игоря Ушакова. Там есть такие слова:



«..Браг нас сдаться не принудит - // Ляжем все здесь за Царя!» - // Так по долгу по святому // Архип Осипов сказал, // К погребу пороховому // С фитилём у входа стал. // Все враги вдруг побледнели, // Страшен был он с фитилём; // Вместе с погребом взлетели // И погибли все огнём! // В перекличке по уставу // Вызывается Архип, // Отвечают, что за Веру, // За Отечество погиб.



На месте взорванного Михайловского укрепления и доныне стоит шестиметровый чугунный ажурный крест, сооружённый на народные деньги в 1876 году. А в 1889 году станица Вуланская по просьбе жителей была переименована в Архипо-Осиповскую. Ныне это — популярный курортный посёлок городского типа неподалёку от Геленджика. Большинство из сотен тысяч отдыхающих, приезжающих сюда каждый год с весны по осень, едва ли знают, кому обязан посёлок своим названием и что за подвиг совершил рядовой Архип Осипов. Солнце, горы, море, шуршащая галька, беззаботные люди вокруг — всё это не располагает к мыслям о подвигах и сражениях. Но здесь, как и в Крыму, каждый метр земли полит кровью.

Да, собственно, можно ли в России, вплоть до Уральского хребта, найти клочок земли, не политый кровью? В нашей истории нам больше приходилось воевать, нежели жить мирно. Не счесть врагов, ополчавшихся на Русь за 11 веков нашей государственности. Не всегда мы были способны отразить их натиск, но всегда у нас были герои, простые русские люди, подвиг которых даже в случае поражения служил могучим нравственным примером целым поколениям...

В XIII веке над Русью опустилось почти трёхвековое татаро-монгольское иго, но доселе народ не забыл, как в 1237 году рязанский герой Евпатий Коловрат наголову разбил ордынцев со своей небольшой дружиной.

Наши победы всегда были результатом жертвенного подвига героев, готовых положить живот за друга своя. Счастливы великие русские полководцы, имевшие таких солдат! Их подвиги можно сравнить разве что с подвигами гомеровских героев. Под Сталинградом один солдат, имени которого я, к стыду своему, не помню, увидев, что рушится мост, принял, как атлант, на плечи свои его ферму и так стоял, пока по мосту не проехала вся наша техника! И остался жив-здоров этот солдат!

Осенью сорок второго взводы бросались из окопов в штыковую атаку против полков лучших, искуснейших воинов Европы, и те отступали, обливаясь кровью! Может, тому причиной заградотряды, о которых любят писать наши либералы и немецкие историки, забыв о том, что в фашистской армии тоже были заградотряды и штрафные роты?

Да, за плечами наших солдат были заградотряды — отряды грозных Ангелов Господних с пылающими мечами в руках. И незримо они сражались рядом с нашими воинами, и те разили супостатов направо и налево...

Эти герои, хвала Господу, не перевелись и поныне. 1 марта исполнилось 10 лет как 6-я рота 104-го Парашютно-десантного полка 76-й Псковской дивизии ВДВ приняла бой против многократно превосходящих сил чеченских бандитов под Улус-Кертом, вызвав огонь на себя. А ведь, говоря откровенно, они могли просто «не заметить» противника, как «не замечали» внутренние войска в августе 1996 года продвижение масхадовских отрядов к Грозному... И никому бы за это ничего не было. Но герои 6-й роты поступили иначе — так, как поступил за 160 лет до них рядовой Архип Осипович Осипов.

А в августе 2008 года бойцы 76-й дивизии ВДВ, возвращаясь с учений в Северной Осетии, прямо на марше получили приказ идти на помощь миротворцам под Цхинвалом. Забыв про усталость, они повернули обратно, вошли в Рокский туннель и сходу вступили с бой с грузинской армией, вооружённой, обученной североамериканцами, и наголову разбили её. Тогда по нашему «многонациональному», сиречь антирусскому телевидению показали небывалое: транспаранты в Южной Осетии с надписью: «Спасибо великому русскому народу!».

И впрямь — никакой другой народ им бы не помог.

Русский дом, №4 апрель 2010

http://www.zlev.ru/index.php?p=article& ... ticle=2227
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 24 июл 2012, 11:43

Генерал-лейтенант Яков Петрович Бакланов
Кавказская война
Эдуард Бурда
http://www.apn.ru/publications/article26186.htm
В Российской истории есть имена людей, которые во времена кровавой Кавказской войны XIX века были одновременно окружены и ореолом героизма и доблести, и мистического ужаса и таинственности. Одной из таких личностей накрепко повязанной с историей замирения Кавказа является генерал-лейтенант Яков Петрович Бакланов. Угрюмый, двухметрового роста, наделенный от природы богатырской силой, он еще при жизни стал героем всевозможных слухов и легенд.
Герой Кавказской войны Бакланов Яков Петрович родился 15 марта 1809 года в станице Гугнинской (Баклановской) Донского Войска в семье хорунжего. Его отец, участник Отечественной войны 1812 года, как и прочих войн того времени, заслужил офицерский чин, дававший право на наследственное дворянство. Отец в силу специфики своей профессии имел мало возможностей для воспитания своего сына, так что рос и воспитывался Яков Петрович на улице родной станицы с детьми простых казаков, что для детей казачьих офицеров-дворян было скорее правилом, чем исключением.
...
Этот богатырского телосложения великан (рост его составлял 202 сантиметра) внушал врагам суеверный страх. Он был воистину непобедим. Немного найдется среди военачальников русской армии генералов более популярных на Кавказе, чем Яков Петрович Бакланов. Даже спустя много десятилетий после его мирной кончины у чеченцев в ходу была поговорка: «Не хочешь ли убить Бакланова?». Этот странный вопрос адресовали тому, кому желали дать понять, что он – безнадежный хвастун и не отдает себе отчета в своих словах. Ибо убить Якова Петровича в бою, как убедились воинственные горцы в десятках больших сражений и малых стычек, оказалось не под силу никому. Он нередко получал ранения, но всегда с невероятным мужеством переносил их, оставаясь на ногах даже после большой потери крови, отчего черкесы и чеченцы считали его заговоренным от смерти.
Имя Якова Петровича приобрело огромную популярность в войсках; неутомимость и предприимчивость его не знали пределов. Не случайно имам Шамиль упрекал своих мюридов: «Если бы вы боялись Аллаха так же, как боитесь Бакланова, давно были бы святыми». Но кроме храбрости и поразительного мужества, казачий вождь обладал и умением быстро ориентироваться в обстановке и принимать верные решения, овладел горскими наречиями и создал такую надежную сеть лазутчиков и информаторов, что намерения противника очень часто становились ему известны.
...
В начале 1846 года князь Воронцов доверил Бакланову возглавить казачий № 20 полк. Необходимо отметить, что полк к этому моменту отличался крайне низкой боеспособностью: донские казаки непривычные к условиям горной войны уступали линейным казакам, часть казаков находилась на подсобных работах. Так же негативно сказывалось отсутствие обучения во владении оружием (особенно плохо владели донцы этого полка стрелковым оружием), а одной лишь храбростью победить горцев невозможно, да и удивить их ей сложно.
Безусловно, Бакланов не мог мириться с такой ситуацией. Поэтому Яков Петрович начал превращать свой полк в грозу для черкесов и чеченцев с того, что вернул всех своих казаков в строй, не считаясь даже с увещеваниями высокопоставленных чинов, которым жалко было терять дармовую прислугу. Установил строжайший контроль за содержанием коней (мог запороть за пропитый овес) и оружия. Так же, ввел обучение казаков саперному и артиллерийскому делу, и разведывательной службе, в полку была организована седьмая сотня, где под присмотром Бакланова обучались младшие командиры и пластунская команда для проведения особенно опасных дел.
Да и во многом другом Яков Петрович не отличался излишним педантизмом в соблюдении устава. Так он приказал спрятать уставную форму до лучших времен, а полк перевел на обмундирование и вооружение исключительно трофейным имуществом. Таким образом, через некоторое время 20 полк был одет в черкески, а казаки щеголяли друг перед другом дорогими кинжалами, отличными черкесскими шашками и нарезными английскими штуцерами, которыми заморские доброходы в изобилии снабжали воюющих горцев.
Никто в его полку не смел во время боя покинуть рядов; легко раненные должны были оставаться во фронте; те же, кто лишился лошади, должны были биться до той поры, пока не добывали себе новой.
Обладая удивительной физической силой, железным здоровьем и неутомимой энергией, Яков Петрович, по словам летописца Кавказской войны – Потто, даже самое короткое время не мог оставаться в бездействии. Не спать несколько ночей, рыская с пластунами по непроходимым чащобам, для него ничего не значило. Он лично водил разъезды и приучал своих донцов вести наблюдение и разведку в непривычной для них горной стране. В трудные минуты боевой обстановки Бакланов с шашкой в руках первый бросался на своем коне вперед. Его шашка «разваливала» врага от темени до седла. Он был непримиримо строг и безжалостен к трусам и говорил обычно оплошавшему казаку, показывая огромный кулак: «Еще раз струсишь, видишь этот мой кулак? Так я тебя этим самым кулаком и размозжу!» Зато за храбрость поощрял всячески и по возможности берег своих подчиненных.
За строгий нрав, отвагу, могучее здоровье его называли «Ермаком Тимофеевичем». Для горцев же «Боклю» был «шайтаном», «дьяволом». Считалось, что его можно убить только серебряной пулей, стреляли в него и такими, но и они не брали казака. Его рябое и заросшее волосами лицо, большой нос, громадная папаха усиливали производимый им устрашающий эффект. Как-то раз, пришли к казакам делегация горских старейшин и просили казаков показать им Бакланова. Они хотели убедиться, правда ли, что грозный Боклю, действительно, «даджал», то есть черт. Казак-ординарец доложил об этом Бакланову. – Проси! – сказал Бакланов. Живо засунул руку в печь и сажей вымазал себе лицо. Делегаты горцев вошли, встали в избе и в страхе жались друг к другу. Яков Петрович сидел и дико водил глазами. Потом поднялся и медленно стал приближаться к гостям, щелкая зубами. Испуганные делегаты начали пятиться к дверям и, наконец, шарахнулись из комнаты крича – Даджал! Даджал!
Постепенно баклановские воины втягивались трудную кавказскую службу, приобретали практические навыки, приучались к неусыпной бдительности. Так, баклановский полк не упускал малейшей возможности сразиться с горцами, равно как и нанести им какой-либо урон. Карательные экспедиции, засады, сожженные аулы, вытоптанные посевы, угнанные стада. В общем-то, Бакланов отплачивал горцам их же монетой. В этой ситуации горцы были вынуждены думать не о нападении на казачьи станицы и русские поселения, а о том, как самим не стать жертвами набега баклановцев. Начальство было в восторге от достигнутых результатов и не обращало внимание на его партизанщину. За заслуги Яков Петрович в 1848 году производится в подполковники, в следующем году награждается золотой шашкой с надписью: "За храбрость". За доблестные действия при прорыве сильного заслона горцев у Гойтемировских ворот в 1850 году командир казачьего полка Яков Петрович Бакланов получил полковничий чин.
В апреле 1850 года предстояла смена донским полкам, находившимся на Кавказе. Донской казачий 20-й полк должен был идти домой, а с ним вместе и его командир. Но Бакланов был нужен на Кавказе, и главнокомандующий войсками князь Воронцов пишет военному министру графу А. И. Чернышову: «Доложите Государю, что я умоляю Его оставить нам Бакланова… Этот человек дорог нам за свою выдающуюся храбрость, свой сведущий ум, за военные способности, знание мест и страх, который он внушил неприятелю…» Просьба эта была выполнена, и Бакланов остался на передовой, получив под свое начало донской казачий 17-й полк. С ним остались по доброй воле пять сотенных командиров и адъютант, а также несколько рядовых казаков. Вскоре 17-й донской полк стал образцовым.
В 1851 году Бакланов получил с Дона посылку, в которой ему прислали значок – на черном полотнище череп со скрещенными костями и надпись – «Чаю воскрешения мертвых и жизни будущего века. Аминь». Этот мрачный символ, получивший название «Баклановского значка», наводил ужас на горцев, и с ним Яков Петрович не расставался до конца жизни.
В начале 50-х годов Бакланов под командованием Барятынского принимал участие в экспедициях вглубь Чечни где командовал всей конницей. За свои блестящие действия в экспедиции он получил новую награду - орден святого Владимира 3-й степени. Вернувшись в Куринское укрепление, он продолжил активные наступательные действия в сторону Ауха, по долине реки Мичик, на Гудермес и Джалку. 30 декабря 1852 года Бакланов получил давно заслуженный им орден Святого Георгия IV степени и возведен в генеральский чин. В 1854 году в ответ на набеги мюридов Шамиля, отряды Бакланова разрушили 20 чеченских поселений.
...
В 1861 году Бакланов был назначен окружным генералом 2-го округа Донского казачьего войска, а в 1863 году направлен в Вильно, где генерал от инфантерии М. С. Муравьев (брат Н. С. Муравьева) собирал войска для похода в восставшую Польшу. Вначале Яков Петрович возглавлял казачьи полки армии Муравьева, затем исполнял должность начальника администрации Сувальско-Августовского округа. В Польше Бакланов действовал совершенно иными методами, нежели в Чечне. В противоположность страшной молве о себе, Бакланов выказал себя суровым, но в высшей степени справедливым начальником. Вопреки предписаниям он не конфисковывал без разбора имения повстанцев, но, по возможности, учреждал опеки над малолетними детьми сосланных и сохранял за ними имущество. Вызванный по этому поводу к генерал-губернатору Муравьёву, Бакланов бесстрашно сказал: «Вы можете меня и под суд отдать, и без прошения уволить, но я скажу одно: отделом я управлял от вашего имени, которое всегда чтил и уважал; целью моей было так поступать, чтобы на имя это не легло никакого пятна, и совесть мне говорит, что я добился успеха… Я моему Государю, России и вам, моему прямому начальнику, был и буду верен, но в помыслах моих было ослабить слухи о русской свирепости». Такой ответ вызвал признательность Муравьева. В Польше Бакланов провел до 1867 года. За Польскую кампанию Бакланов получил свою последнюю награду – орден Святого Владимира II степени.
Зачисленный в отставку в 1867 году по Войску Донскому, Бакланов остальное время жизни провел в Петербурге, где написал воспоминания «Моя боевая жизнь». К тому времени здоровье Якова Петровича пошатнулось, долго болел. Умер в бедности 18 января 1873 года. Похороны состоялись на кладбище петербургского Новодевичьего монастыря за счет Донского Войска. Пять лет спустя в 1878 году на его могиле был установлен памятник, созданный на добровольные пожертвования и изображавший скалу, на которую брошены кавказская бурка и папаха, из-под папахи выдвинут черный «Баклановский значок».
3 октября 1911 года прах Якова Петровича Бакланова был торжественно перезахоронен в усыпальнице Вознесенского собора Новочеркасска, рядом с могилами других героев Дона – М. Платова, В. Орлова-Денисова, И. Ефремова. Обелиск с петербургской могилы генерала был доставлен в Новочеркасск и установлен возле собора. В казачьей столице тогда же появился проспект Бакланова, а родная станица генерала – Гугнинская стала впредь именоваться Баклановской.

С приходом к власти на Дону большевиков усыпальница дважды подвергалась разграблению. Досталось от новой власти и памятнику Якову Петровичу Бакланову. Так, с обелиска какими-то вандалами была содрана бурка, папаха, шашка и бронзовый череп со скрещенными костями. Только с возрождением казачества на Дону в 1995 году монумент Бакланову был восстановлен в первоначальном виде и опять, как и прежде на добровольно собранное пожертвование. А за два года до этого 15 мая 1993 года состоялось перезахоронение Донских атаманов вписавших золотыми буквами свои имена в историю России.
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 24 июл 2012, 11:44

Пётр Степанович Котляревский

Изображение

Имя Петра Степановича Котляревского, одного из выдающихся героев Кавказких войн, ныне несправедливо забыто большинством потомков. Между тем, современники не зря прозвали его "генерал-метеор" и называли вторым Суворовым.

А лично я его считаю прадедушкой российского спецназа.

Петр Котляревский был сыном священника села Ольховатки Харьковской губернии. Первоначально и, идя по стопам отца, обучался в Харьковском духовном училище.

Случай изменил его судьбу: зимой 1792 г. их дом в Ольховатке посетил, укрываясь в дороге от бурана, подполковник И.Лазарев. Лазареву, только что сдавшему батальон вновь формируемого Московского гренадерского полка, и едущего за новым назначением, очень понравился смышленый сын сельского священника, гостивший у отца в это время. Желая как-то отблагодарить хозяина за гостеприимство, Иван Петрович предложил взять мальчугана к себе в армию, как только сам обустроится. Cтепан Яковлевич взял с офицера слово, что тот будет заботиться о подростке, как о собственном сыне.

Через год с небольшим, в марте 1793 года, приехал от Лазарева сержант Кубанского егерского корпуса и забрал отрока Петра в Моздок. Лазарев командовал 4-м батальоном Кубанского егерского корпуса. Петр Котляревский был зачислен фурьером в батальон Лазарева 19 марта 1793 года. Через год, в 12 лет он получает звание сержанта. В 15 лет Котляревский, участвует в Персидском походе (1796г) русских войск и штурме Дербента.

В 1799 г. он был произведен в подпоручики и назначен адъютантом к Лазареву, тогда уже генерал-майору и шефу 17-го егерского полка, сопровождал его в переходе через Кавказский хребет в Грузию. Незадолго до назначения в Грузию Иван Петрович Лазарев потерял жену и малолетнюю дочь. Единственным близким человеком рядом оставался Петр Котляревский. Егеря форсированным маршемперейдя за 36 дней через Большой Кавказский хребет, 26 ноября 1799 года вступили в Тифлис. Встреча прибывших войск сопровождалась необычайной торжественностью. Грузинский царь Георгий XII вместе с царевичами и многочисленной свитой лично встретил И.П.Лазарева хлебом-солью за городскими воротами.

В 1800 г. Котляревский принял участие в отражении 20-тысячного отряда лезгин, подступивших к Тифлису, получил чин штабс-капитана. После трагической гибели Лазарева главнокомандующий на Кавказе князь Цицианов предложил Котляревскому быть у него адъютантом, но тот решил сменить штабную службу на строевую и добился своего: получил под свою команду роту родного ему 17-го егерского полка.

Во время штурма Ганджи, сильнейшей крепости бакинского ханства, штабс-капитан Котляревский идет впереди свей роты. В это бою он получил свое первое ранение: пуля попал ему в ногу в то момент, когда он карабкался на наружное укрепление крепости. За штурм Ганжи Котляревский получил чин майора и орден Святой Анны 3-й степени.

С началом русско-иранской войны 1804 - 1813 гг. имя Котляревского прогремело по всему Кавказу.

В 1805 г. он со своей ротой в составе отряда полковника Карягина защищал от нашествия персов Карабах, принял участие в бою на реке Аскарани. Небольшой русский отряд, численностью в 400 человек и 2 орудия, оказался отрезанным в своем лагере. Предоставленный самому себе, Карягин 4 суток храбро защищался против десятитысячного отряда персов, большие потери усугубились предательством: более 50 человек во главе с порутчиком Лисенко дезертировали, голод и жажда сильно ослабили отряд, потерявший к тому же многих убитыми и ранеными. В этом безвыходном положении майор Котляревский предлагает дерзкий план: ночью тайно или напролом пройти сквозь персидские войска и захватить укрепленный замок Шах-Булах, находящийся под контролем персов, и там держаться до последней крайности.

План был очень рискованный. Ночные войсковые операции считаются вершиной воинского искуства даже в наши дни, что уж говорить про те года. Но замысел увенчался полным успехом: такой наглости от русских персы попросту не ожидали. Прорвавшись через персидские порядки, русский батальон вышел к крепости. Отряд сходу выбил гарнизон, состоявший из 150 персов, и занял оборону. Положение русских улучшилось. Персы не надеясь взять замок силой, перешли к осаде.Спустя 7 дней Карягин получил точные сведения, что крепости движутся основные силы персов. Сознавая всю опасность оставаться в Шах-Булахе, Карягин решил пробиться в горы к крепости Мухрату. Сначала туда тайно были переправлены раненые, а потом выдвинулся и весь отряд вместе с пушками. Персы заметили отступление из Шах-Булаха русского отряда только тогда, когда он был уже в 20 верстах от стен. Когда путь отряду преградил ров, егеря Котляревского, шедшие впереди, спустились в него, и из своих тел и ружей, положенных на плечи, организовали переправу, по которой переправились их товарищи и пушки. Вблизи Мухрата отряд был настигнут персидским отрядом численностью около 1500 человек, но эта атака была легко отражена. Укрывшись в Мухрате, русские восемь суток выдерживал атаку многотысячного персидского войска, пока не подоспел наместник Грузии князь Цицианов.

Своими действиями с малочисленным отрядом Карягин держал всю персидскую армию до тех пор, пока Цицианов успел собрать столько войск, что мог двинуться сам.

В 1807 г. 25-летний Котляревский произведен в полковники. В следующем году он участвовал в походе в Нахичеванское ханство, в поражении персов при деревне Карабаб и в овладении Нахичеванью.

С 1809 г. ему была поручена безопасность всего Карабаха. В приданном под его начало батальоне насчитывается 2 штаб-офицера, 9 обер-офицеров, 20 унтер-офицеров, 8 барабанщиков, 380 егерей (всего 419 человек) и 20 казаков.

Когда в 1810 г. войска Аббас-мирзы, сына персидского шаха, вторглись в пределы этого края, Котляревский с егерским батальоном двинулся им навстречу. Имея всего около 400 штыков, без орудий, он решил штурмом овладеть сильно укрепленной крепостью Мигри.

Персы были полностью уверены в своей обороне. В Мигри вело всего две дороги и обе были укреплены персами. Сама крепость помимо стен и 2 000 человек гарнизона имела и естестевенные укрепления в виде отвесныех скал, считавшихся не проходимыми. Атаковать такой укрепрайончик в лоб было чистой воды самоубийством.

Но Котляревского это не остановило. Оставив обозы, ночью (вообще ночные операции визитная карточка этого полководца) по горным кручам он со своим отрядом обошел крепость и напал на нее с тыла. Произведя ложную атаку с одного фронта, он атаковал с другого и взял ее приступом.

Итог сражения: 2 000 персов гарнизона выбито из важного стратегического укрепленного пункта. В отряде Котляревского был убит поручик Роговцов и 6 егерей, 29 человек были ранены, в том числе и сам Котляревский получивший ранение в левую руку.

Аббас-Мирза был уязвлен: у него почти под носом егеря овладели важным стратегическим центром на Араксе. Ахмет-хану приказали взять селение Мигри обратно. Пять тысяч персов обложили крепость. Ахмет-хан готовился к штурму, но английские советники (куда уж без этих "заклятых друзей") отговорили его делать это. Лобовой штурм таких укрепленных позиций был безумием. К тому же русским практически целыми достались все батареи.
Так и не решившись на штурм, Ахмет-хан приказал армии двигаться обратно к Араксу.

На его беду полковника Котляревского такой расклад совершенно не устраивал. (Как это так: враг не битым уйдет? Непорядок! ) Он пустился в погоню и настигнув неприятеля на переправе, да, да опять таки ночью напал и разбил персов наголову. Отряд Котляревского был так мал, что был отдан приказ: пленных не брать. Всю добычу и оружие Котляревский приказал бросать в воду. Начавшаяся паника в персидском войске довершила разгром. За эту операцию Котляревский получил орден святого Георгия 4-й степени, золотую шпагу с надписью «За храбрость» и был назначен шефом Грузинского гренадерского полка.

О секрете своих побед Петр Степанович говорил так: "Обдумываю холодно, а действую горячо".

России тогда приходилось вести боевые действия на два фронта. Кроме Персии, претендовавшей на восточное Закавказье, сильным противником была Турция, интересы которой были прикованы к Западной Грузии и Черноморскому побережью Кавказа.

В 1811 г. Котляревскому было поручено остановить наступление персов и турок со стороны Ахалциха, для чего он решил овладеть крепостью Ахалкалаки. Взяв с собой два батальона своего полка и сотню казаков, Котляревский в три дня перевалил горы, покрытые глубоким снегом и ночью штурмом взял Ахалкалаки.

Турки, если и ожидали неприятеля - то только с юга, где склоны были более пологи и уж никак не ночью. Котляревский ударить с севера. Ночной штурм прошел успешно. Турецкий гарнизон был застигнут врасплох и почти полностью истреблен, несмотря на оказанное отчаянное сопротивление. В крепости было взято 16 орудий, 40 пудов пороха, два знамени, большое количество оружия. Утром 20 декабря 1811 года отряд Котляревского овладел крепостью, потеряв 30 человек убитыми.

Пока генерал Котляревский сражался с турками в Ахалкалаки, на персидской границе дела шли менее успешно. В январе 1812 г. персы нахлынули на карабагское ханство и в Султан-Бада-Керче окружил батальон Троицкого полка, который, потеряв старших начальников и оставшись под командою капитана Оловянишникова, сложил оружие. Вся кавказская армия была возмущена сдачей Оловянишникова, и главнокомандующий решил послать в Карабаг Котляревского, поручив ему «восстановить доверие жителей к русскому оружию и изгладить из их памяти позорное дело Оловянишникова». Бич персов, Котляревский, начал с того, что очистил весь Карабаг от разбойничьих шаек и двинулся против Аббас-Мирзы. Сама весть о прибытии Котляревского в Карабах обратила персов в бегство. Армия Аббас-Мирзы, награбив все, что только было можно, начала поспешно отступать за Аракс. С собой они уводили и часть мирных жителей. Котляревский попытался отбить у персов мирное население и их имущество. Осуществить задуманное в полной мере не удалось - при отступлении персы разрушили мост через Аракс, а сильные дожди воспрепятствовали переправе отряда в брод. Но Котляревскому удалось разбить два небольших персидских отряда, взять селение Кир-Коха, считавшееся неприступным, возвратить в родные места 400 мирных жителей и 15 голов крупного рогатого скота. Хотя сам Котляревский остался экспедицией недоволен - новый главнокомандующий маркиз Паулуччи (весьма довольный результатами) наградил его орденом Святой Анны 1-й степени и «премировал» ежегодным денежным пособием в 1 200 рублей.

Настал грозный 1812 г. Почти все силы страны были брошены на войну с Наполеоном, а на Кавказе русские войска в ослабленном составе продолжали борьбу с персами.

Главнокомандующий Паулуччи был отозван в Петербург, а на его место был назначен генерал-лейтенант Ртищев. Вступив в управление краем в чрезвычайно трудное и тревожное время, Ртищев не смог навести порядок, а напротив, стал проводить политику, которая еще больше ухудшила положение дел. Ртищев думал держать горцев в повиновении посредством подарков и денег. За что тут же и огреб. Собранные в Моздоке для мирных переговоров чеченские старшины были осыпаны подарками, но в ту же ночь, возвращаясь домой, напали за Тереком на обоз самого Ртищева и разграбили его почти на глазах генерала.

Война с Наполеоном заставила Петербург искать пути мирного разрешения конфликта в Закавказье. От Ртищева требовали приостановить наступательные действия и начать переговоры.

Персы же совсем обнаглели. Сосредоточив на границах 30 000 армию, обученную английскими инструкторами и по наущению тех же англичан, они вторгаются в пределы Талышского ханства и берут Ленкорань. Котляревский предвидел подобный сценарий развития событий, предлагал не тратить времени на переговоры и атаковать персов, «ибо, - писал он, - ежели Аббас-Мирза успеет овладеть Талышским ханством, то это сделает нам такой вред, который невозможно будет поправить».

Ртищев, старавшийся всеми силами избежать кровавых столкновений, предложил персам перемирие и для ускорения переговоров сам прибыл на границу. Но по мере того, как Ртищев делался уступчивее, персы становились надменнее и требовательнее и, наконец, потребовали перенесения русской границы на Терек. Дело могло окончиться плохо, но Котляревский, воспользовавшись временным отъездом Ртищева в Тифлис и вытребовав у него предварительно дозволения действовать на свой страх и риск, перешел к наступательным действиям. 19 октября 1812 г. со своим 2-тысячным отрядом он перешел Аракс.

Перед началом наступления генерал Котляревский обратился к солдатам и офицерам с речью: «Братцы! Нам должно идти за Аракс и разбить персиян. Их на одного десять - но храбрый из вас стоит десяти, а чем более врагов, тем славнее победа. Идем братцы и разобьем».

Совершив форсированный 70 киломметровый марш он напал на основные силы персов имевшие 15 кратное численное превосходство. Так началась знаменитая битва при Аслаундзе.

Асландуз или Асландузский брод через Аракс, где отряд Котляревского полностью уничтожил персидскую армию, расположен при впадении в Аракс речки Даравут-чай. 19 октября 1812 года во главе отряда при 6 орудиях Котляревский переправился через Аракс в 15 верстах выше персидского лагеря.

Всего, согласно ведомости, в отряде находилось: 17-й егерский полк: 2 штаб-офицера, 11 обер-офицеров, 24 унтер-офицера, 9 музыкантов, 306 рядовых (итого 352 человека), Грузинский гренадерский полк - 1058 человек, Севастопольский пехотный полк - 215 человек, 20-я артиллерийская бригада - 85 человек, Донского казачьего полка Краснова 3-го - 283 казака, Донского казачьего полка Попова 16-го - 228 казаков. Всего в экспедиции приняли участие 2221 человек.

Еще 10 октября основные силы Аббас-Мирзы были стянуты к Асландузу. Под его началом было 30 000 человек при 12 орудиях. Всеми действиями персов руководили английские инструкторы. Персы планировали разбить отряд Котляревского и через Карабах пойти на помощь мятежной Кахетии. Для отвлечения российских войск Аббас-Мирза приказал Эриванскому хану произвести серию нападений на пограничные посты, а отряду Пир-Кули-хана в 4 000 человек двинуться в обход Карабаха в Шекинское ханство. Действия Эриванского хана и Пир-Кули-хана должного результата не дали.

Утром 19 октября 1812 года Котляревский атаковал укрепленные позиции персидской армии на правом берегу Аракса. Никто в стане врага не подозревал о приближении россиян. Все занимались своими обыденными делами: кто отдыхал, кто занимался тактической подготовкой. Аббас-Мирза беседовал с английскими офицерами. Увидев на горизонте конницу (для маскировки Котляревский пустил впереди конное ополчение карабахских жителей), Аббас-Мирза сказал сидевшему рядом англичанину: «Посмотрите, вот какой-то хан едет ко мне в гости». Офицер посмотрел в подзорную трубу и ответил: «Нет, это не хан, а Котляревский». Аббас-Мирза смутился, но храбро заметил: «Русские сами лезут ко мне на нож».

На возвышенности находилась только конница персов, пехота размещалась внизу, по левому берегу Даравут-чая. Оценив слабую сторону положения противника, Котляревский первый свой удар направил на конницу и сбил ее с командной высоты. Сюда в высоком темпе была переброшена российская артиллерия, сразу же начавшая обстрел пехоты противника. Аббас-Мирзы не рискнул атаковать высоту и двинул свою армию к Араксу, для того, чтобы ограничить движение россиян. Но Петр Степанович разгадал маневр противника и ударил персов с фланга. Персы, видя свое превосходство в людях и артиллерии, не ожидали такого поворота событий. Произошло замешательство, а затем и бегство через реку Даравут-чай, к построенному у Асландузского брода укреплению.

Российским войскам досталась артиллерия и обоз неприятеля.

Котляревский не хотел останавливаться на достигнутом. Днем он дал своим войскам отдохнуть. Вечером к генералу Котляревскому доставили русских пленных, которые совершили побег из лагеря персов. Они сообщили о сборе Аббас-Мирзой своих разрозненных отрядов: утром он готовился отражать новые атаки. И Котляревский решил атаковать персов ночью. Бывший в плену унтер-офицер был готов провести отряд мимо пушек неприятеля. Котляревский ответил: «На пушки, братец, на пушки!» И отдал диспозицию к бою. Ночью персы вновь были атакованы. Семь рот Грузинского гренадерского полка, переправившись через речку Дараурт, пошли на неприятеля от гор, батальон егерей под командой Дьячкова двинулся в обход к Араксу, чтобы ударить с противоположной стороны, резерв спустился вниз по речке Дараурту. Казачьи отряды должны были отсечь отступление персов.

В таком порядке гренадеры и егеря, в глубочайшей тишине, подошли достаточно близко к расположениям противника и с криками «ура» стремительно бросились в штыки. После упорного и непродолжительного сопротивления персы были обращены в бегство. Проведя ночной штурм, российские войска завершили полный разгром персидской армии. Пленными было взято всего 537 человек, убитыми персы потеряли порядка 9000. В сражении погибли даже англичане, бывшие при иранском войске: командующий артиллерией майор Лейтен и майор Кристи. Почти всю артиллерию захватили русские солдаты. Трофеями стали 11 из 12 орудий, произведённых в Британии.

Потери российского отряда составили 28 убитых и 99 раненных.

Донесение о взятии Асландуза начиналось так: «Бог, ура и штык даровали и здесь победу войскам всемилостивейшего государя». В рапорте начальству о потерях неприятеля Котляревский указал 1200 человек. На вопрос удивленных подчиненных: почему так мало, ведь трупов значительно больше, он, улыбнувшысь, ответил: «Напрасно писать, нам все равно не поверят». Пушки английской работы стали почетными трофеями проведенной операции. Аббас-Мирза скрылся от позорного плена с 20 всадниками. За Асландуз Котляревский получил орден Святого Георгия 3-й степени и чин генерал-лейтенанта.

Теперь предстояло выбить из Ленкорани засевший там семитысячный отряд персов и овладеть Талышинским ханством.

17 декабря 1812 года начался последний славный поход Петра Степановича. По дороге он взял укрепление Аркеваль и 27 декабря подошел к Ленкорани, окруженной болотами и защищенной мощными крепостными сооружениями.

Котляревский, испытывая недостаток в артиллерии и снарядах, в очередной раз решил прибегнуть к ночному штурму. Осознавая сложность задачи, он писал в эти дни: "Мне, как русскому, осталось только победить или умереть". Накануне штурма был отдан приказ войскам, где говорилось: "Отступления не будет. Нам должно или взять крепость, или всем умереть... Не слушать отбоя, его не будет".

Крепость Ленкорань представляла вид неправильного четырехугольника на реке Ленкорани шириной 80 сажень. Наибольшая ее сторона, длиной 130 саженей, располагалась к юго-западу. Противоположная ей северо-восточная сторона составляла 80 саженей. По углам - в бастионах - были воздвигнуты батареи, самые сильные из них обстреливали подступы к крепости с северной и западной сторон.


В ночь на 31 декабря 1812 года штурм начался. В пятом часу утра войска молча вышли из лагеря, но, еще не дойдя до назначенных пунктов, были уже встречены артиллерийским огнем неприятеля. Не отвечая на выстрелы, солдаты спустились в ров и, приставив лестницы, быстро полезли на стены. Закипела ужасная битва. Передние ряды штурмующих не удержались и были сброшены, многие офицеры, и между ними подполковник Ушаков, убиты, а число персов на стенах между тем быстро увеличивалось. Тогда Котляревскому пришлось личным примером вести войска: он бросился в ров, стал над телом Ушакова и ободрил людей несколькими энергичными словами. В это время пуля пробила его правую ногу. Придерживая рукою колено, он спокойно повернул голову и, указав солдатам на лесницы повел их за собой. Воодушевленные солдаты снова кинулись на приступ. Поднявшись по лестнице на стену крепости, генерал был тяжело ранен: две пули попали ему в голову и он упал. Но победное: ура! уже звучало над крепостью. Изувеченный, генерал был найден среди груды тел штурмовавших и оборонявшихся.

Когда солдаты, нашедшие своего командира среди груды мертвых тел, стали его оплакивать, он внезапно открыл уцелевший глаз и сказал: "Я умер, но все слышу и уже догадался о победе вашей". С тяжелейшими и мучительными травмами "генерал-метеор" выжил.

Победы Котляревского сломили персов, которые пошли на заключение благоприятного для России Гюлистанского мира, по которому карабагское, ганжинское, шекинское, ширванское, дербентское, кубинское, бакинское ханства и часть талышинского с крепостью Ленкоранью признаны на вечные времена принадлежащими России, и Персия отказалась от всяких притязаний на Дагестан и Грузию.

Сам же генерал, награжденный орденом святого Георгия 2-й степени (за всю историю эту награду получил всего 131 человек), страдая от полученных ран, уехал домой, на Украину. На сумму, дарованную Александром I, Котляревский купил себе имение сперва близ Бахмута, а затем около Феодосии, где лечился от ран.

Легенда гласит, что однажды он побывал в Петербурге, и на приеме в Зимнем дворце царь, отведя его в сторону, доверительно спросил: "Скажите, генерал, кто помог вам сделать столь удачную военную карьеру?" "Ваше величество, - ответил герой, - мои покровители - это солдаты, которыми я имел честь командовать, и только им я обязан своей карьерой". В ответ Александр посетовал на то, что Котляревский скрытничает, нежелая открыть имя своего покровителя, чем до глубины души обидел героя.

Пушкин в своем "Кавказском пленнике" посвятил Котляровскому следующие строки:
Тебя я воспою, герой,
О, Котляревский, бич Кавказа!
Куда ни мчался ты грозой -
Твой путь, как черная зараза,
Губил, ничтожил племена...
Ты здесь покинул саблю мести,
Тебя не радует война;
Скучая миром, в язвах чести,
Вкушаешь праздный ты покой
И тишину домашних долов.

В честь восшествия на престол в 1826 году, император Николай I пожаловал Петру Степановичу чин генерала от инфантерии и предложил возглавить Кавказскую армию. В частности император писал: «Я льщу себя надеждою, что время уврачевало раны ваши, и успокоило от трудов, понесенных для славы российского оружия, и что одного имени вашего достаточно будет, чтобы одушевить войска предводительствуемые вами. Устрашить врага неоднократно вами пораженного и дерзающего снова нарушить тот мир, которому открыли вы первый путь подвигами вашими. Желаю, чтоб отзыв ваш был согласен с Моим ожиданием. Пребываю вам благосклонный, Николай». Но Котляревский отказался. Старые раны не давали покоя.

Много лет он прожил уединенно, мучимый своими ранами. Став угрюмым и молчаливым, Котляревский проявлял неизменную доброту и щедрость к окружающим. Получая хорошую пенсию, он помогал беднякам, особенно из числа своих бывших воинов, ставших, как и он, инвалидами, они получали пенсию от него лично. Зная, что его имя нередко забывают в сравнении с героями Отечественной войны 1812 г., Котляревский говорил: "Кровь русская, пролитая в Азии, на берегах Аракса и Каспия, не менее драгоценна, чем пролитая в Европе, на берегах Москвы и Сены, а пули галлов и персиян причиняют одинаковые страдания".Умер он в 1852 г

В Грузинском гренадерском полку, который носил имя генерала Котляревского, на ежедневной перекличке фельдфебель Первой роты Первого батальона называл: «Генерал от инфантерии Петр Степанович Котляревский». Правофланговый рядовой отвечал: «Умер в 1851 году геройской смертью от 40 полученных им ран в сражениях за Царя и Отечество!»

Еще при жизни Котляревского главнокомандующий на Кавказе князь М.С.Воронцов поставил ему памятник в Гяндже, которую тот в молодости штурмовал.

В знаменитом Казанском соборе, где находится могила М.И.Кутузова, было помещено 107 знамен и штандартов добытых в сражениях с наполеоновской армией. Среди этого количества трофеев Отечественной войны 1812 года, было два знамени, захваченных под Ленкоранью отрядом П.С.Котляревского, как признание его военного подвига и полководческого гения.

30 октября 1913 года на заседании Общества ревнителей истории, посвященном памяти генерала Петра Степановича Котляревского, профессор И.Ковалевский сказал: «Когда светит солнце, не видно блеска звезд». Гром сражений Отечественной войны на полях России затмил удивительные подвиги русских войск на Кавказе. Профессор закончил свою речь так: «Нам русским, нужно учиться подвигам не у далеких греков или римлян, а у самих себя. Котляревский принадлежит к русским национальным героям, которым - вечная слава и незабвенная память».


ЛИТЕРАТУРА

Соллогуб В.А. «Биография генерала Котляревского», 3-е издание, СПб, 1901.
Ватейшвили Д.Л. «Генерал П.С.Котляревский. Очерк жизни и боевой деятельности». - Тбилиси, 1980.
Потто В.А. «Кавказская война, том 1: От древнейших времен до Ермолова»,- М. 2006.
Пикуль В.С. Избранные произведения. Том ХII - «Исторические миниатюры», - М., 1994.
Полководцы, военачальники и военные деятели России в „Военной энциклопедии" Сытина. СПб, 1996.
Ульянов И.Э. „Регулярная пехота 1801 - 1855гг.". М. 1997.
Соханская Е. «Биографический очерк генерала-от-инфантерии Котляревского» СПб, 1870.
«Записки о частной жизни П.С.Котляревского», сб. «Маяк», с.91-92, том 17, 1844г.
Хрущев М.Н. «Петр Степанович Котляревский»(отрывок из воспоминаний), «Известия Таврической ученой архивной комиссии»(ИТУАК), 1918, №54, с.297-305.
Фадеев А.В. «Россия и Кавказ первой трети XIX века» издание АН СССР, М., 1959.
Черняев С. «Подвиги Котляревского под Ленкоранью», в сб. «Маяк», 1844, т.18, с.117-119.
М. Гололобов «Осада и штурм крепости Ганджа», http: //history.scps.ru/1804-ganza.htm
Абаза К. «Генерал от инфантерии Петр Степанович Котляревский», с.39-42 в журнале «Разведчик», №84, 1892.
РГВИА, ф.489, оп.1, д.7062, ч.9, л.496-502. Формулярный список генерал-лейтенанта Котляревского 1-го.
http://slovar.dn.ua/index.php?option=co ... &Itemid=59
http://lib.rus.ec/b/290695/read

http://pravoslav-voin.info/polko/1783-s ... rovym.html
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 24 июл 2012, 11:46

«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 14 авг 2012, 16:02

Сражение на реке Смерти. Русская победа.

23 июля 1840 года произошло памятное сражение в ходе покорения Кавказа при Валерике — «речке смерти». «Впереди, — читаем в “Журнале военных действий”, — виднелся лес, двумя клиньями подходящий с обеих сторон к дороге. Речка Валерик, протекая по самой опушке леса, в глубоких, совершенно отвесных берегах, пересекала дорогу в перпендикулярном направлении, делая входящий угол к стороне Ачхой. Правый берег был более открыт, по левому тянулся лес, который был около дороги прорублен на небольшой ружейный выстрел, так что вся эта местность представляла нечто в виде бастионного фронта с глубоким водяным рвом... Добежав до лесу, войска неожиданно остановлены были отвесными берегами речки и срубами из бревен, за трое суток вперед приготовленными неприятелем, откуда он производил смертоносный ружейный огонь... Помогая друг другу, солдаты перебирались через овраг по обрывам, по грудь в воде, и вскочили в лес в одно время с обеих сторон дороги. В лесу они сошлись с чеченцами лицом к лицу; огонь умолк на время; губительное холодное оружие заменило его.



Бой продолжался не долго. Кинжал и шашка уступили штыку! Фанатическое исступление отчаянных мюридов не устояло против хладнокровной храбрости русского солдата! Численная сила разбросанной толпы должна была уступать нравственной силе стройных войск, и чеченцы выбежали на поляну на левом берегу реки Валерика, откуда картечь из двух конных орудий... снова вогнала их в лес... В лесу снова начали раздаваться весьма частые ружейные выстрелы; но это не был уже бой, а походило более на травлю диких зверей! Избегая смерти с одной стороны и пробираясь между кустами, чеченец встречал ее неожиданно с другой стороны... Мало-помалу бой начал утихать; в лесу остались одни только мертвые, и войска начали вытягиваться с другой стороны поляны, чтобы обеспечить переправу, которую разрабатывали саперы, с трудом отозванные из леса, где они нашли пищу для своей необыкновенной храбрости…» (Г.С. Лебединцев, «М.Ю. Лермонтов в битвах с черкесами в 1840 году», «Русская Старина», 1891 г., кн. VІІІ, стр. 355-368). Что касается Лермонтова, то он во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик имел ответственное поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда об ее успехах, что было сопряжено с величайшей для него опасностью от неприятеля, скрывшегося в лесу за деревьями и кустами. «Но офицер этот, — доносит начальник отряда, — несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы». За дело при Валерике Лермонтов, не имевший никакого ордена, представлен был прямо к Владимиру 4-й степени, но в Петербурге в награде ему отказали.

Дополнение от svjatoy

Однако вызвано это было не политическими мотивами, а личными свойствами характера поэта. Дело в том, что Лермонтов, по прибытии на Кавказ так и не удосужился прибыть в полк и представиться командиру Тенгинского пехотного полка, к которому был приписан. Даже в бою при Валерике Лермонтов принял участие в сражении просто "за компанию", в составе сводного отряда генерал-лейтенанта Галафеева. Этот генерал и представил поэта к награде. Награждение "завернули", поскольку офицера к награде должен предствлять его (офицера) командир, а не чужой. Далее следовала переписка между командующим Кавказской линией и командиром тенгинцев, венцом которой была фраза командира Тенгинского пехотного полка (по памяти): "Я готов представить сего офицера к награде, но пусть он хотя бы явится в полк и мне представится".

Разгильдяйссс… был товарищ Лермонтов.

«Валерик»

Мы проходили темный лес.

Огнем дыша, пылал над нами

Лазурно-яркий свод небес.

Нам был обещан бой жестокий.

Из гор Ичкерии далекой

Уже в Чечню на бранный зов

Толпы стекались удальцов.

Над допотопными лесами

Мелькали маяки кругом,

И дым их то вился столбом,

То расстилался облаками;

И оживилися леса:

Скликались дико голоса

Под их зелеными шатрами.

Едва лишь выбрался обоз

В поляну, — дело началось.

Чу! в арьергард орудье просят;

Вот ружья из кустов выносят,

Вот тащат за ноги людей

И кличут громко лекарей...

И вот из леса, из опушки,

Вдруг с гиком кинулись на пушки...

И градом пуль с вершин дерев

Отряд осыпан... Впереди же

Все тихо... Там между кустов

Бежал поток; подходим ближе;

Пустили несколько гранат;

Еще подвинулись — молчат...

Но вот, над бревнами завала

Ружье как-будто заблистало,

Потом мелкнуло шапки две, —

И вновь все спряталось в траве.

То было грозное молчанье!..

Не долго длилося оно,

Но в этом страшном ожиданье

Забилось сердце не одно.

Вдруг залп... глядим: лежат рядами...

Что нужды? — Здешние полки

Народ испытанный... "В штыки!

Дружнее!" — раздалось за нами.

Кровь загорелася в груди!

Все офицеры впереди...

Верхом помчался на завалы,

Кто не успел спрыгнуть с коня...

"Ура!" — и смолкло. — "Вон кинжалы!..

В приклады!" ... И пошла резня.

И два часа в струях потока

Бой длился; резались жестоко,

Как звери, молча, с грудью грудь;

Ручей телами запрудили.

Хотел воды я зачерпнуть, —

И зной и битва утомили

Меня, — но мутная волна

Была тепла, была красна...

На берегу, под тенью дуба,

Пройдя завалов первый ряд,

Стоял кружок. Один солдат

Был на коленях; мрачно, грубо

Казалось выраженье лиц,

Но слезы капали с ресниц,

Покрытых пылью. На шинели,

Спиною к дереву, лежал

Их капитан. Он умирал;

В груди его едва чернели

Две ранки; кровь его чуть-чуть

Сочилась; но высоко грудь

И трудно подымалась; взоры

Бродили страшно. Он шептал:

"Спасите, братцы! Тащат в горы...

Постойте! Где же генерал?..

Не слышу" ... Долго он стонал,

Но все слабей, и понемногу

Затих — и душу отдал Богу.

На ружья опершись, кругом

Стояли усачи седые

И тихо плакали... Потом

Его останки боевые

Накрыли бережно плащом

И понесли... Тоской томимый,

Им вслед смотрел я, недвижимый.

Меж тем, товарищей, друзей

Со вздохом возле называли;

Но не нашел в душе моей

Я сожаленья, ни печали.

Уже затихло все; тела

Стащили в кучу; кровь текла

Струею дымной по каменьям, —

Ея тяжелым испареньем

Был полон воздух. Генерал

Сидел в тени на барабане

И донесенья принимал.

Окрестный лес, как бы бы в тумане,

Синел в дыму пороховом,

А там, вдали, грядой нестройной,

Но вечно гордой и спокойной,

В своем наряде снеговом,

Тянулись горы, и Казбек

Сверкал главой остроконечной.

И с грустью тайной и сердечной

Я думал: жалкий человек...

Чего он хочет?.. Небо ясно,

Под небом места много всем, —

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он... Зачем?..

Галуб прервал мое мечтанье,

Ударив по плечу, — он был

Кунак мой. Я его спросить,

Как месту этому названье?

Он отвечал мне: "Валерик, —

А перевесть на ваш язык,

Так будет — речка смерти; верно,

Дано старинными людьми!" —

"А сколько их дралось примерно

Сегодня?" — "Тысяч до семи". —

"А много горцы потеряли?" —

"Как знать? Зачем вы не считали?" —

"Да, будет, — кто-то тут сказал, —

Им в память этот день кровавый"

Чеченец посмотрел лукаво,

И головою покачал...

1840
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 14 авг 2012, 16:03

1840 год. 23 июля (11 июля ст.ст.) состоялась битва русских солдат с отрядом Шамиля на реке Валерик. В этой битве принимал участие поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермонтов
И все же действия черкесов стали серьезной помехой в покорении Кавказа, и последствия этого сказывались на протяжении долгих лет. Известие о падении Лазаревского редута и последующие события наэлектризовали обстановку в Чечне. Это и послужило искрой, от которой заполыхал весь край. Чеченцам нужно было только получить вождя, а такой человек уже полгода находился среди них.

«19 февраля 1840 г. черкесы захватили и разрушили на Черноморском побережье русский редут Лазарев. Следом подверглись нападениям другие редуты и крепости:

Вельяминовское (12 марта), Михайловское (2 апреля), Николаевское (15 апреля) и Навагинский. Последний был частично захвачен (6 мая), но впоследствии отбит. Последнее нападение на редут Абин (7 июня) было отражено. Русские были застигнуты врасплох, но после краткого замешательства перешли к решительным действиям: из Крыма пришло подкрепление, и к ноябрю 1840 г. все редуты и крепости были восстановлены и укреплены сильнее прежнего.

И все же действия черкесов стали серьезной помехой в покорении Кавказа, и последствия этого сказывались на протяжении долгих лет. Известие о падении Лазаревского редута и последующие события наэлектризовали обстановку в Чечне. Это и послужило искрой, от которой заполыхал весь край. Чеченцам нужно было только получить вождя, а такой человек уже полгода находился среди них.

Приехав в Ичкерию с семью своими сподвижниками, Шамиль поселился в ауле шубутского общества Гарашкити. Сразу после штурма Ахульго и бегства Шамиля кое-кто из его наибов вознамерился было занять место имама Но как только выяснилось, что Шамиль собирается оставаться имамом, трое — Шуайб аль-Цунутури, Хаджи-Ташо и Джавад-хан аль-Дарги — вернулись к нему и продолжали ему верно служить. С их помощью Шамиль стал постепенно, как пишет Юров, «приручать жителей Гарашкити. Незаметная деятельность имама увенчалась поразительным результатом... По всей округе пошли разговоры о его прозорливости, мудрости и умении справедливо разрешать споры и конфликты. Местные жители толпами стали стекаться к нему, прося научить их жить по законам веры и правды. Слава имама росла и быстро распространилась среди чеченцев, находившихся под властью русских приставов, и чеченцы вольно или невольно стали сравнивать то, как вел себя Шамиль, с деятельностью наших чиновников, и сравнение это было далеко не в пользу последних. И тогда, доведенные нашим скудоумием и оскорблениями до отчаяния, чеченцы решили просить имама... возглавить их вооруженное восстание»

С такой просьбой к нему шли депутации из Нижней Чечни одна за другой, и Шамиль сперва отнекивался, но потом с неохотой уступил. Но, дав свое согласие, он не забыл взять с чеченцев торжественную клятву в беспрекословном ему повиновении и велел дать ему заложников из самых уважаемых семей.

Но прежде чем возглавить чеченцев, Шамилю пришлось оттеснить одного серьезного соперника. Хаджи-Мухаммед происходил из влиятельного аксайского рода и был сыном знаменитого Хаджи-Учара Якуба, убившего генералов Лисановича и Грекова. Укрепив свой авторитет званием хаджи (в 1837–1838 гг. он совершил хаджж — паломничество в Мекку) и уже упоминавшимися письмами Уркварта и Ибрагима-паши, он решил было утвердить собственную власть и вытеснить Шамиля из Аргунского ущелья. Но будучи моложе Шамиля, уступая ему в легитимности, влиянии и власти, Хаджи-Мухаммед был вынужден пойти с ним на соглашение. В итоге, если верить русскому переводу одного письма, Хаджи-Мухаммед якобы получил звание второго, или вторичного, имама. Но скоро он вообще исчез со сцены. В последнем о нем известии упоминалось его намерение вернуться в Стамбул.

В сопровождении сильного отряда шубутцев Шамиль стал объезжать селения Нижней Чечни, всюду встречая восторженный прием. Пулло дважды покидал Грозную, чтобы «держать чеченцев в покорности», но меры, которые он предпринимал, «благоприятных результатов не дали».

Скоро Шамиль со своими соратниками продемонстрировал, что хорошо усвоил уроки прошлого и многому научился. Отказавшись от попыток строить и оборонять укрепления, он перешел к классической тактике партизанской войны. Вот как описывает это Бадли:

«Он угрожал противнику с севера, востока, запада и юга, постоянно находился в движении, распускал своих лихих бойцов по домам, потом снова их собирал, словно волшебник; обладая неимоверной подвижностью горских всадников, не нуждавшихся ни в каком снаряжении и снабжении, все необходимое имевших при себе, он постоянно налетал на русских там, где они меньше всего ожидали».

«Его отряды, приняв этот новый способ действий, которым они неизменно стали пользоваться в будущем, благодаря своей поразительной подвижности практически всегда успешно избегали генеральных сражений с нашими войсками. Наши же колонны, пытаясь их преследовать, доходили до полного изнеможения», — сообщает Юров.

Если говорить о стратегии имама и его наибов, то они действовали в манере, свойственной горцам во все времена, той, что И. Бер называет «оборонительно-наступательной». Она состоит в том, чтобы сдерживать наступающего противника на своей территории, где удобнее всего действовать самим, измотать его силы и затем контратаковать. Итак, для описываемого периода характерно чередование этапов сдерживания и наступательных операций, или, пользуясь образным выражением Шамиля, поведение горных потоков с их «то большой, то малой водой». Эти этапы, или фазы, краткие вначале, в дальнейшем становились продолжительнее и масштабнее. В период с марта по ноябрь 40-го г. таких этапов было тринадцать. Но их подробное описание не входит в задачу этой книги.

В апреле Шамиль поделил Чечню на сектора своих четырех наибов — Ахбирди Мухаммеда, Джавад-хана, Шуяба и Хаджи-Мухаммеда, — и приказал им действовать по разным направлениям. К примеру, 17 апреля Ахбирди Мухаммед и Шуяб провели боевые операции один в Назрани, другой в Гурзуле. 26 апреля сам Шамиль был в Авке, Ахбирди Мухаммед грозил напасть на Грозную, а Хаджи-Ташо — на Внезапную.

Генерал А. В. Галафеев. Акварельная копия Е. И. Висковатой с оригинала Д. П. Палена. 1840 год


Портрет имама Шамиля. Неизвестный художник, 19 век
Не вняв предостережениям Пулло, Граббе ускорил отъезд в Грозную генерал-лейтенанта Галафеева, которого прочили на место командующего Левым флангом русских линий, приказав ему начать строительство редута Гурзул ранее намеченного срока. Галафеев прибыл в Грозную 22 апреля и следующие шесть месяцев разрывался между строительством редута и пятью экспедициями, в которых «он прошел всю Чечню, понеся большие потери и ничего не добившись». Одно из его сражений на реке Валерик, где он потерял 346 человек, обессмертил в своей поэме Лермонтов.

В дальнейшем Головин обвинял Галафеева и своего начальника Граббе в том, что они сосредоточили усилия на возведении редута Гурзул, когда «остро требовалось принять энергичные меры, чтобы прекратить беспорядки в Чечне». Эта проволочка, пишет он, дала Шамилю бесценное время упрочить свою власть, так что когда Галафеев взялся за это, было уже слишком поздно. В некоторых случаях Галафеев, действительно, проявил удивительную нерасторопность, но его пассивность не всегда была русским во вред. Если учитывать, что русские были плохо оснащены материально и не имели четкой концепции, более активные действия, которые им в общем-то были не по силам, могли бы повлечь за собой куда большие потери и беды.

Завлекая Галафеева в бессмысленные походы, весь результат которых сводился к тому, что «сжигались хижины и вытаптывались поля», Шамиль сам наносил удар за ударом. 6 июня Ахбирди Мухаммед и Джавад-хан разбили отряд русских под Назранью. В результате этих побед «полностью отделились галашцы и карабулакцы... и начались волнения среди ингушей». Шамиль не сумел своевременно закрепить этот успех, потому что на него было совершено покушение и он на двадцать дней был прикован к постели.

В июле Шамиль обратился к Северному Дагестану. 22 и 23 июля он нанес сокрушительное поражение Клюгенау под Ишкарти и Эрпели, после чего до конца сентября играл с генералом в «кошки-мышки».

11 октября Ахбирди Мухаммед совершил набег на Моздок, убил там 22 солдата и 6 гражданских, 19 солдат и 9 гражданских были ранены, 11 женщин и детей он увел с собой. «Известие об этом набеге... поразило в самое сердце генерал-адъютанта Граббе». Он сам приехал на Левый фланг линий и взял командование в свои руки. С 8 ноября и до конца месяца он провел две экспедиции в Малую и Большую Чечню, но «так же неудачно, как и ранее». Все, что Граббе удалось сделать, это «разрушить те деревушки, которые не сжег Галафеев», и «потерять много людей». 30 ноября Граббе вошел в Гурзул и развел войска по зимним квартирам. Наступление осени и полное истощение личного состава после восьмимесячных маршей не позволяло и думать о новых кампаниях.

Крутые перемены, произошедшие в поведении Шамиля в 1840 г., видны из следующих двух фактов. В сентябре 1839 г. он обратился к Граббе с предложением изъявить покорность русским властям вместе с Хаджи-Ташо, Шуябом и народом Ичкерии. Граббе выдвинул те же условия, что и в Ахульго, и переговоры на этом закончились. В октябре 1840 г. с предложением начать переговоры выступил Головин. Он послал в Темир-Хан-Шуру своего адъютанта подполковника Мелик-Беглиарова с заданием вступить в тайные переговоры с Шамилем. Суть предложений имаму была прежней;

Головин надеялся «не просто уговорить его установить мир, а даже участвовать в осуществлении планов правительства».

Шамиль ответил неопределенно: «Если слова русских правдивы... пусть они сначала снесут свои редуты в Аваристане, Зырянах и Мятлах... вот тогда мы поговорим о мире». А до той поры, добавил он, всякому, кто придет к нему с подобным предложением, он велит в наказание отрезать нос.

Больше Головин не пытался договориться с Шамилем. К середине 1841 года он пришел к заключению, что «пока Шамиль жив, у нас нет надежды на добровольное подчинение России порабощенных им племен, сопротивление будет продолжаться до последнего... У нас еще не было на Кавказе такого ярого и опасного врага, как Шамиль. Благодаря стечению обстоятельств, его власть приобрела религиозно-военный характер, какой в начале распространения исламизма позволил мусульманскому мечу потрясти три четверти вселенной. Шамиль окружил себя слепыми исполнителями своей воли, и неминуемая смерть ожидает всякого, кто навлечет на себя малейшее подозрение в умысле посягнуть на его власть. Заложники, в случае измены семейств, их давших, подвергаются безжалостной казни; а правители, посаженные им в разные кавказские племена, — его покорнейшие рабы, причем наделенные правом казнить и миловать. Наша первейшая задача состоит в том, чтобы ликвидировать это страшное правление»
Цитируется по: Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана — М.: «КРОН-ПРЕСС», 1998. с.168-175
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 14 авг 2012, 16:07

Что представляла собой Георгиевская крепость? Она походила на неправильный пятиугольник. Две стороны его с северо-востока, востока и юго-востока ограждали крутые берега Подкумка. Река в то время была шумной и многоводной, протекала она среди вековых дубовых и карагачевых лесов, в которых водились дикие звери и птицы. В районе крепости река имела лишь один труднопроходимый брод, представляя естественную границу крепости. Три остальные стороны крепости были обнесены рвами и насыпным валом. Земляной вал начинался от нынешнего переулка Южного, выходил на современную улицу Делегатскую до пересечения ее с Комсомольской. Затем вал шел на улицу Пушкина между Арсенальской и Пролетарской и параллельно им выходил к обрыву в районе улицы Грибоедова. Отсюда вал поворачивал на север до обрыва около переулка Островского. Через ров и земляной вал существовали выезды за территорию крепости.

На крутом обрыве, у теперешней улицы Докучаева, строились солдатские казармы и дома для офицеров. В районе переулка Солдатского были расположены конюшни. На территории старого консервного завода находились пороховые погреба. У крепостных стен стояли орудия. В 1799 году в Георгиевске имелось 24 пушки, 10 мортир и 4 гаубицы.

В центре крепости находилась Никольская площадь, на которой в 1780 году была построена церковь. Площадь со всех сторон окружали постройки, а затем шли плацдармы — места для сбора и построения войск. Селиться здесь запрещалось; селились за крепостью, в ее предместьях, называвшихся слободками.
Внутри крепости, в районе, ограниченном ныне улицами Красноармейской, Лермонтова, Комсомольской и Октябрьской, стояла гауптвахта. На месте, где сейчас расположена контора Межрайгаза, находился дом коменданта крепости, а затем резиденция наместника Кавказа.

Одновременно со строительством крепостей Кавказской линии возникали казачьи станицы. Возле Георгиевской крепости, в двух верстах от впадения в Куму Подкумка, на его левом берегу тоже возникла казачья станица. Казаки се отбывали различные наряды по городу: держали караул у тюрьмы и гауптвахты, выполняли обязанности посыльных, ординарцев, конвойных. Но главная их задача состояла в защите границы.

Большая часть станицы позже, в 1824—1825 гг., переселилась на горячие источники и образовали Горяче-водскую станицу. Меньшая часть жителей в 1829 году перешла на правый берег Подкумка выше по течению от прежнего поселения и образовала станицу Новогеор-гиевскую, или Чурековскую (ныне Георгиевскую), по имени стоявшего там хутора купца А. Чурекова, тоже переселившегося в Горячеводскую.
Георгиевские казаки входили в состав Волгского полка Терского войска. Они принимали участие во многих боевых походах, не раз защищали от набегов и свою станицу и Георгиевскую крепость.

Схематический план Георгиевской крепости.
Изображение

Уже через два года после основания крепости у ее окрестностей в августе — сентябре 1779 года происходит крупное сражение. Горцы, разбив небольшой отряд русских, выжгли на корню весь хлеб и сенокосы, угнали много скота. Лишь когда из России прибыло три полка поиск под командованием генерал-майора Фабрициана, лагерь горцев был взят приступом. Кабардинские князья, заплатив большой штраф, дали новую клятву верности России и отказались от притязаний на земли Пятигорья и земли, занятые под крепости. В 1880 году близ нынешнего Пятигорска закладывается крепость Константино-градская. Население окрестных мест получило возможность пользоваться минеральной водой. С созданием Азово-Моздокской укрепленной линии усиливается заселение Северного Кавказа, возникают новые станицы и села: Александрийская (1784 год), Незлобная (1786 год), Подгорная (1786 год), Обильное и Новозаведенное (1785 год), Григорьевская, Сергеевская, Сабля, Солдатская, Прохладная, Курская, Государственная и другие.

Особенно увеличился приток переселенцев на Северный Кавказ после того, как в 1782 году Кавказским корпусом (бывшим Астраханским) стал командовать генерал-поручик П. С. Потемкин, двоюродный брат Потемкина-Таврического. При нем на Северный Кавказ были переселены многие государственные крестьяне и однодворцы, приглашены немцы-колонисты. Сам Потемкин перевел сюда несколько сот своих крепостных, прихватив 40 тысяч десятин земли. Его примеру последовали другие царские вельможи. За 20 лет помещики захватили здесь более 620 тысяч десятин земли.
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 14 авг 2012, 16:12

http://www.vehi.net/istoriya/potto/kavkaz/index.html Интересная книжка по теме
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 17 авг 2012, 12:38

Сражение на реке Иора. Видео http://www.youtube.com/watch?v=JZdpXDa2 ... r_embedded
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 17 авг 2012, 15:22

Подвиг полковника Крягина
В Карабагском ханстве, при подошве каменистого пригорка, возле самой дороги из Елизаветополя в Шушу, стоит древний замок, обнесенный высокой каменной стеной с шестью полуразрушенными круглыми башнями.

Возле этого замка, поражающего путника грандиозно-массивными контурами, бьет ключ Шах-Булах, а несколько далее, верстах в десяти или пятнадцати, приютилось татарское кладбище, раскинувшееся на одном из придорожных курганов, которых так много в этой части Закавказского края. Высокий шпиль минарета издали привлекает внимание путешественника. Но не многие знают, что этот минарет и это кладбище – безмолвные свидетели подвига, почти баснословного.

Здесь именно, в персидскую кампанию 1805 года, русский отряд в четыреста человек, под командой полковника Карягина, выдержал нападение двадцатитысячной персидской армии и с честью вышел из этого слишком неравного боя.

Кампания началась с того, что неприятель перешел Араке у худоперинской переправы. Прикрывавший ее батальон семнадцатого егерского полка, под командой майора Лисаневича, не в силах был удержать персиян и отступил в Шушу. Князь Цицианов тотчас отправил на помощь к нему другой батальон и два орудия, под командой шефа того же полка, полковника Карягина, человека, закаленного в битвах с горцами и персиянами. Сила обоих отрядов вместе, если бы им и удалось соединиться, не превышала девятисот человек, но Цицианов хорошо знал дух кавказских войск, знал их предводителей и был спокоен за последствия.

Карягин выступил из Елизаветполя двадцать первого июня и через три дня, подходя к Шах-Булаху, увидел передовые войска персидской армии, под начальством сардаря Пир-Кули-хана.

Так как здесь было не более трех-четырех тысяч, то отряд, свернувшись в каре, продолжал идти своей дорогой, отражая атаку за атакой. Но под вечер вдали показались главные силы персидской армии, от пятнадцати до двадцати тысяч, предводимые Аббас-Мирзой, наследником персидского царства. Продолжать дальнейшее движение русскому отряду стало невозможным, и Карягин, осмотревшись кругом, увидел на берегу Аскорани высокий курган с раскинутым на нем татарским кладбищем – место, удобное для обороны. Он поспешил его занять и, наскоро окопавшись рвом, загородил все доступы к кургану повозками из своего обоза. Персияне не замедлили повести атаку, и их ожесточенные приступы следовали один за другим без перерыва до самого наступления ночи. Карягин удержался на кладбище, но это стоило ему ста девяноста семи человек, то есть почти половины отряда.

«Пренебрегая многочисленностью персиян, – писал он в тот же день Цицианову, – я проложил бы себе дорогу штаками в Шушу, но великое число раненых людей, коих поднять не имею средств, делает невозможным всякую попытку двинуться с занятого мной места».

Потери персиян были громадны. Аббас-Мирза увидел ясно, во что ему обойдется новая атака русской позиции, и потому, не желая напрасно тратить людей, наутро ограничился канонадой, не допуская мысли, чтобы такой малочисленный отряд мог продержаться более суток.

Действительно, военная история не много представляет примеров, где отряд, окруженный во сто раз сильнейшим неприятелем, не принял бы почетной капитуляции. Но Карягин сдаваться не думал. Правда, сначала он рассчитывал на помощь со стороны карабагского хана, но скоро от этой надежды пришлось отказаться: узнали, что хан изменил и что сын его с карабагской конницей находится уже в персидском стане.

Цицианов пытался обратить карабагцев к исполнению обязательств, данных русскому государю, и, притворяясь незнающим об измене татар, призвал в своей прокламации к карабагским армянам: «Неужели вы, армяне Карабага, доселе славившиеся своей храбростью, переменились, сделались женоподобными и похожими на других армян, занимающихся только торговыми промыслами... Опомнитесь! Вспомните прежнюю вашу храбрость, будьте готовы к победам и покажите, что вы и теперь те же храбрые карабагцы, как были прежде страхом для персидской конницы».

Но все было тщетно, и Карягин оставался в том же положении, без надежды получить помощь из Шушинской крепости. На третий день, двадцать шестого июня, персияне, желая ускорить развязку, отвели у осажденных воду и поставили над самой рекой четыре фальконетные батареи, которые день и ночь обстреливали русский лагерь. С этого времени положение отряда становится невыносимым, и потери быстро начинают увеличиваться. Сам Карягин, контуженный уже три раза в грудь и в голову, был ранен пулей в бок навылет. Большинство офицеров также выбыло из фронта, а солдат не осталось и ста пятидесяти человек, годных к бою. Если прибавить к этому мучения жажды, нестерпимый зной, тревожные и бессонные ночи, то почти непонятным становится грозное упорство, с которым солдаты не только бесповоротно переносили невероятные лишения, но находили еще в себе достаточно сил, чтобы делать вылазки и бить персиян.

В одну из таких вылазок солдаты, под командой поручика Ладинского, проникли даже до самого персидского лагеря и, овладев четырьмя батареями на Аскорани, не только добыли воду, но и принесли с собой пятнадцать фальконетов.

«Я не могу без душевного умиления вспомнить, -рассказывает сам Ладинский, – что за чудесные русские молодцы были солдаты в нашем отряде. Поощрять и возбуждать их храбрость не было мне нужды. Вся моя речь к ним состояла из нескольких слов: „Пойдем, ребята, с Богом! Вспомним русскую пословицу, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, а умереть же, сами знаете, лучше в бою, чем в госпитале“. Все сняли шапки и перекрестились. Ночь была темная. Мы с быстротой молнии перебежали расстояние, отделявшее нас от реки, и, как львы, бросились на первую батарею. В одну минуту она была в наших руках. На второй персияне защищались с большим упорством, но были переколоты штыками, а с третьей и с четвертой все кинулись бежать в паническом страхе. Таким образом, менее чем в полчаса, мы кончили бой, не потеряв со своей стороны ни одного человека. Я разорил батарею, наорал воды и, захватив пятнадцать фальконетов, присоединился к отряду».

Успех этой вылазки превзошел самые смелые ожидания Карягина. Он вышел благодарить храбрых егерей, но, не находя слов, кончил тем, что перецеловал их всех перед целым отрядом. К общему сожалению, Ладинский, уцелевший на вражьих батареях при исполнении своего дерзкого подвига, на следующий же день был тяжело ранен персидской пулей в собственном лагере.

Четыре дня стояла горсть героев лицом к лицу с персидской армией, но на пятый обнаружился недостаток в патронах и в продовольствии. Солдаты съели в этот день последние свои сухари, а офицеры давно уже питались травой и кореньями.

В этой крайности Карягин решился отправить сорок человек на фуражировку в ближайшие селения, с тем чтобы они добыли мяса, а если можно, и хлеба. Команда пошла под начальством офицера, не внушавшего к себе большого доверия. Это был иностранец неизвестно какой национальности, называвший себя русской фамилией Лисенков; он один из всего отряда видимо тяготился своим положением. Впоследствии из перехваченной переписки оказалось, что это был действительно французский шпион.

Предчувствие какого-то горя овладело в лагере решительно всеми. Ночь провели в тревожном ожидании, а к свету двадцать восьмого числа явились из посланной команды только шесть человек – с известием, что на них напали персияне, что офицер пропал без вести, а остальные солдаты изрублены.

Вот некоторые подробности несчастной экспедиции, карабагского хана, но скоро от этой надежды пришлось отказаться: узнали, что хан изменил и что сын его с карабагской конницей находится уже в персидском стане.

Цицианов пытался обратить карабагцев к исполнению обязательств, данных русскому государю, и, притворяясь незнающим об измене татар, призвал в своей прокламации к карабагским армянам: «Неужели вы, армяне Карабага, доселе славившиеся своей храбростью, переменились, сделались женоподобными и похожими на других армян, занимающихся только торговыми промыслами... Опомнитесь! Вспомните прежнюю вашу храбрость, будьте готовы к победам и покажите, что вы и теперь те же храбрые карабагцы, как были прежде страхом для персидской конницы».

Но все было тщетно, и Карягин оставался в том же положении, без надежды получить помощь из Шушинской крепости. На третий день, двадцать шестого июня, персияне, желая ускорить развязку, отвели у осажденных воду и поставили над самой рекой четыре фальконетные батареи, которые день и ночь обстреливали русский лагерь. С этого времени положение отряда становится невыносимым, и потери быстро начинают увеличиваться. Сам Карягин, контуженный уже три раза в грудь и в голову, был ранен пулей в бок навылет. Большинство офицеров также выбыло из фронта, а солдат не осталось и ста пятидесяти человек, годных к бою. Если прибавить к этому мучения жажды, нестерпимый зной, тревожные и бессонные ночи, то почти непонятным становится грозное упорство, с которым солдаты не только бесповоротно переносили невероятные лишения, но находили еще в себе достаточно сил, чтобы делать вылазки и бить персиян.

В одну из таких вылазок солдаты, под командой поручика Ладинского, проникли даже до самого персидского лагеря и, овладев четырьмя батареями на Аскорани, не только добыли воду, но и принесли с собой пятнадцать фальконетов.

«Я не могу без душевного умиления вспомнить, -рассказывает сам Ладинский, – что за чудесные русские молодцы были солдаты в нашем отряде. Поощрять и возбуждать их храбрость не было мне нужды. Вся моя речь к ним состояла из нескольких слов: „Пойдем, ребята, с Богом! Вспомним русскую пословицу, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, а умереть же, сами знаете, лучше в бою, чем в госпитале“. Все сняли шапки и перекрестились. Ночь была темная. Мы с быстротой молнии перебежали расстояние, отделявшее нас от реки, и, как львы, бросились на первую батарею. В одну минуту она была в наших руках. На второй персияне защищались с большим упорством, но были переколоты штыками, а с третьей и с четвертой все кинулись бежать в паническом страхе. Таким образом, менее чем в полчаса, мы кончили бой, не потеряв со своей стороны ни одного человека. Я разорил батарею, набрал воды и, захватив пятнадцать фальконетов, присоединился к отряду».

Успех этой вылазки превзошел самые смелые ожидания Карягина. Он вышел благодарить храбрых егерей, но, не находя слов, кончил тем, что перецеловал их всех перед целым отрядом. К общему сожалению, Ладинский, уцелевший на вражьих батареях при исполнении своего дерзкого подвига, на следующий же день был тяжело ранен персидской пулей в собственном лагере.

Четыре дня стояла горсть героев лицом к лицу с персидской армией, но на пятый обнаружился недостаток в патронах и в продовольствии. Солдаты съели в этот день последние свои сухари, а офицеры давно уже питались травой и кореньями.

В этой крайности Карягин решился отправить сорок человек на фуражировку в ближайшие селения, с тем чтобы они добыли мяса, а если можно, и хлеба. Команда пошла под начальством офицера, не внушавшего к себе большого доверия. Это был иностранец неизвестно какой национальности, называвший себя русской фамилией Лисенков; он один из всего отряда видимо тяготился своим положением. Впоследствии из перехваченной переписки оказалось, что это был действительно французский шпион.

Предчувствие какого-то горя овладело в лагере решительно всеми. Ночь провели в тревожном ожидании, а к свету двадцать восьмого числа явились из посланной команды только шесть человек – с известием, что на них напали персияне, что офицер пропал без вести, а остальные солдаты изрублены.

Вот некоторые подробности несчастной экспедиции, записанные тогда со слов раненого фельдфебеля Петрова.

"Как только мы пришли в деревню, – рассказывал Петров, – поручик Лисенков тотчас приказал нам составить ружья, снять амуницию и идти по саклям. Я доложил ему, что в неприятельской земле так делать не годится, потому что, не ровен час, может набежать неприятель. Но поручик на меня крикнул и сказал, что нам бояться нечего; что эта деревня лежит позади нашего лагеря, и неприятелю пробраться сюда нельзя; что с амуницей и ружьями тяжело лазить по амбарам и погребам, а нам мешкать нечего и надо поскорее возвращаться в лагерь. «Нет, -подумал я. – все это выходит как-то неладно». Не так, бывало, делывали наши прежние офицеры: бывало, половина команды всегда оставалась на месте с заряженными ружьями; но с командиром спорить не приходилось. Я распустил людей, а сам, словно чуя что-то недоброе, взобрался на курган и стал осматривать окрестность. Вдруг вижу: скачет персидская конница... «Ну, – думаю, – плохо!» Кинулся в деревню, а там уже персияне. Я стал отбиваться штыком, а между тем кричу, чтобы солдаты скорее выручали ружья. Кое-как успел это сделать, и, мы собравшись в кучу, бросились пробиваться.

«Ну, ребята, – сказал я, – сила солому ломит; беги в кусты, а там, Бог даст, еще и отсидимся!» – С этими словами мы кинулись врассыпную, но только шестерым из нас, и то израненным, удалось добраться до кустарника. Персияне сунулись было за нами, но мы их приняли так, что они скоро оставили нас в покое.

Теперь, – закончил свою грустную повесть Петров, – все, что осталось в деревне, или побито, или захвачено в плен, выручать уже некого".

Роковая неудача эта произвела поражающее впечатление на отряд, потерявший тут из небольшого числа оставшихся после защиты людей сразу тридцать пять отборных молодцов; но энергия Карягина не поколебалась.

«Что делать, братцы, – сказал он собравшимся вокруг него солдатам, – гореваньем беды не поправишь. Ложитесь-ка спать да помолитесь Богу, а ночью будет работа».

Слова Карягина так и были поняты солдатами, что ночью отряд пойдет пробиваться через персидскую армию, потому что невозможность держаться на этой позиции была для всех очевидна, с тех пор как вышли сухари и патроны. Карягин, действительно, собрал военный совет и предложил пробиться к Шах-Булахскому замку, взять его штурмом и там отсиживаться в ожидании выручки. Армянин Юзбаш брался быть проводником отряда. Для Карягина сбылась в этом случае русская пословица: «Кинь хлеб-соль назад, а она очутится впереди». Он сделал когда-то большое одолжение одному елизаветпольскому жителю, сын которого до того полюбил Карягина, что во всех походах находился при нем безотлучно и, как увидим, играл видную роль во всех дальнейших событиях.

Предложение Карягина было принято единодушно. Обоз оставили на разграбление неприятелю, но фальконеты, добытые с боя, тщательно зарыли в землю, чтобы их не нашли персияне. Затем, помолившись Богу, зарядили картечью орудия, забрали на носилки раненых и тихо, без шума, в самую полночь на двадцать девятое июня, выступили из лагеря.

По недостатку лошадей егеря тащили орудия на лямках. Верхами ехали только три раненые офицера: Карягин, Котляревский и поручик Ладинский, да и то потому, что солдаты сами не допустили их спешиться, обещая на руках вытаскивать пушки, где это будет нужно. И мы увидим дальше, как честно исполнили они свое обещание.

Пользуясь темнотой ночи и горными трущобами, Юзбаш некоторое время вел отряд совершенно скрытно. Но персияне скоро заметили исчезновение русского отряда и даже напали на след, и только непроглядная темень, буря и особенно ловкость проводника еще раз спасли отряд Карягина от возможности истребления. К свету он был уже у стен Шах-Булаха, занятого небольшим персидским гарнизоном, и, пользуясь тем, что там все еще спали, не помышляя о близости русских, сделал залп из орудий, разбил железные ворота и, кинувшись на приступ, через десять минут овладел крепостью. Начальник ее, Эмир-хан, родственник наследного персидского принца, был убит, и тело его осталось в руках русских.

Едва отгремели раскаты последних выстрелов, как вся персидская армия, по пятам преследовавшая Карягина, показалась в виду Шах-Булаха. Карягин приготовился к бою. Но прошел час, другой томительного ожидания – и, вместо штурмовых колонн, перед стенами замка появились персидские парламентеры. Аббас-Мирза обращался к великодушию Карягина и просил о выдаче тела убитого родственника.

– С удовольствием исполню желание его высочества, – ответил Карягин, – но с тем, чтобы и нам были выданы все наши пленные солдаты, захваченные в экспедиции Лисенкова.

– Шах-Заде (наследник) это предвидел, – возразил персиянин, – и поручил мне передать искреннее его сожаление. Русские солдаты все до последнего человека легли на месте сражения, а офицер на другой день умер от раны.

Это была ложь; и прежде всего сам Лисенков, как было известно, находился в персидском лагере; тем не менее Карягин приказал выдать тело убитого хана и только прибавил:

– Скажите принцу, что я ему верю, но что у нас есть старая пословица: «Кто солжет, тому да будет стыдно», наследник же обширной персидской монархии краснеть перед нами, конечно, не захочет.

Тем переговоры и окончились. Персидская армия обложила замок и начала блокаду, рассчитывая голодом принудить Карягина сдаться. Четыре дня питались осажденные травой и конским мясом, но наконец съедены были и эти скудные запасы. Тогда Юзбаш явился с новой неоценимой услугой: он ночью вышел из крепости и, пробравшись в армянские аулы, известил Цицианова о положении отряда. «Если ваше сиятельство не поспешит на помощь, – писал при этом Карягин, – то отряд погибнет не от сдачи, к которой не приступлю, но от голода».

Донесение это сильно встревожило князя Цицианова, не имевшего при себе ни войск, ни продовольствия, чтобы идти на выручку.

«В отчаянии неслыханном, – писал он Каряги-ну, – прошу вас подкрепить духом солдат, а Бога прошу подкрепить вас лично. Если чудесами Божьими вы получите облегчение как-нибудь от участи вашей, для меня страшной, то постарайтесь меня успокоить для того, что мое прискорбие превышает всякое воображение».

Письмо это было доставлено тем же Юзбашем, который благополучно возвратился в замок, принеся с собой и небольшое количество провизии. Карягин разделил этот запрос поровну между всеми чинами гарнизона, но его хватило только на сутки. Юзбаш стал отправляться тогда уже не один, а с целыми командами, которые счастливо проводил по ночам мимо персидского лагеря. Однажды русская колонна, впрочем, даже наткнулась на конный неприятельский разъезд; но, к счастью, густой туман позволил солдатам устроить засаду. Как тигры бросились они на персиян и в несколько секунд истребили всех без выстрела, одними штыками. Чтобы скрыть следы этого побоища, они забрали лошадей с собой, кровь на земле засыпали, а убитых стащили в овраг, где закидали землей и кустарником. В персидском лагере так ничего и не узнали об участи погибшего разъезда.

Несколько подобных экскурсий позволили Карягину продержаться еще целую неделю без особенной крайности. Наконец Аббас-Мирза, потеряв терпение, предложил Карягину большие награды и почести, если он согласится перейти в персидскую службу и сдаст Шах-Булах, обещая, что никому из русских не будет нанесено ни малейшей обиды. Карягин просил четыре дня на размышление, но с тем, чтобы Аббас-Мирза во все эти дни продовольствовал русских съестными припасами. Аббас-Мирза согласился, и русский отряд, исправно получая от персиян все необходимое, отдохнул и оправился.

Между тем истек последний день перемирия, и к вечеру Аббас-Мирза прислал спросить Карягина о его решении. «Завтра утром пускай его высочество займет Шах-Булах», – ответил Карягин. Как увидим, он сдержал свое слово.

Едва наступила ночь, как весь отряд, руководимый опять Юзбашем, вышел из Шах-Булаха, решившись перебраться в другую крепость, Мухрат, которая по гористому местоположению и близости к Елизаветполю была удобнее для защиты. Окольными дорогами, по горам и трущобам, отряду удалось обойти персидские посты так скрытно, что неприятель заметил обман Карягина только под утро, когда авангард Котляревского, составленный исключительно из одних раненых солдат и офицеров, уже был в Мухрате, а сам Карягин с остальными людьми и с пушками успел миновать опасные горные ущелья. Если бы Карягин и его солдаты не были проникнуты поистине геройским духом, то, кажется, одних местных трудностей было бы довольно, чтобы сделать совершенно невозможным все предприятие. Вот, например, один из эпизодов этого перехода, факт, стоящий одиноко даже и в истории кавказской армии.

В то время, когда отряд еще шел по горам, дорогу пересекла глубокая промоина, через которую невозможно было переправить орудий. Перед ней остановились в недоумении. Но находчивость кавказского солдата и безграничное его самопожертвование выручили и из этой беды.

Ребята! – крикнул вдруг батальонный запевала Сидоров. – Чего же стоять и задумываться? Стоя города не возьмешь, лучше послушайте, что я скажу вам: у нашего брата пушка – барыня, а барыне надо помочь; так перекатим-ка ее на ружьях".

Одобрительный шум пошел по рядам батальона. Несколько ружей тотчас же были воткнуты в землю штыками и образовали сваи, несколько других положены на них, как переводины, несколько солдат подперли их плечами, и импровизированный мост был готов. Первая пушка разом перелетела по этому в буквальном смысле живому мосту и только слегка помяла молодецкие плечи, но вторая сорвалась и со всего размаху ударила колесом по голове двух солдат. Пушка была спасена, но люди заплатили за это своей жизнью. В числе их был и батальонный запевала Гаврила Сидоров.

Как ни торопился отряд с отступлением, однако же солдаты успели вырыть глубокую могилу, в которую офицеры на руках опустили тела погибших сослуживцев. Сам Карягин благословил этот последний приют почивших героев и поклонился ему до земли.

«Прощайте! – сказал он после короткой молитвы. – Прощайте, истинно православные русские люди, верные царские слуги! Да будет вам вечная память!»

«Молите, братцы, Бога за нас», – говорили солдаты, крестясь и разбирая ружья.

Между тем Юзбаш, все время наблюдавший окрестности, подал знак, что персияне уже недалеко. Действительно, едва русские дошли до Кассанет, как персидская конница уже насела на отряд, и завязалась такая жаркая схватка, что русские орудия несколько раз переходили из рук в руки... К счастью, Мухрат уже был близко, и Карягин ночью успел отступить к нему с небольшой потерей. Отсюда он тотчас написал Цицианову: «Теперь я от атак Баба-хана совершенно безопасен по причине того, что здесь местоположение не дозволяет ему быть с многочисленными войсками».

В то же самое время Карягин отправил письмо к Аббас-Мирзе в ответ на предложение его перейти в персидскую службу. «В письме своем изволите говорить, – писал ему Карягин, – что родитель ваш имеет ко мне милость; а я вас имею честь уведомить, что, воюя с неприятелем, милости не ищут, кроме изменников; а я, поседевший под ружьем, за счастье сочту пролить мою кровь на службе Его Императорского Величества».

Мужество полковника Карягина принесло громадные плоды. Задержав персиян в Карабаге, оно спасло Грузию от наводнения ее персидскими полчищами и дало возможность князю Цицианову собрать войска, рассеянные по границам, и открыть наступательную кампанию.

Тогда и Карягину явилась наконец возможность покинуть Мухрат и отступить к селению Маздыгерт, где главнокомандующий принял его с чрезвычайными военными почестями. Все войска, одетые в парадную форму, были выстроены развернутым фронтом, и когда показались остатки храброго отряда, Цицианов сам скомандовал: «На караул!». По рядам гремело «Ура!», барабаны били поход, знамена приклонялись...

Обходя раненых, Цицианов с участием расспрашивал об их положении, обещал донести о чудесных подвигах отряда государю, а поручика Ладинского тут же поздравил кавалером ордена св. Георгия 4-ой степени[40].

Государь пожаловал Карягину золотую шпагу с надписью «За храбрость», а армянину Юзбашу чин прапорщика, золотую медаль и двести рублей пожизненной пенсии.

В самый день торжественной встречи, после вечерней зари, Карягин отвел геройские остатки своего батальона в Елизаветполь. Храбрый ветеран изнемогал от ран, полученных на Аскорани; но сознание долга в нем было так сильно, что, спустя несколько дней, когда Аббас-Мирза появился у Шамхора, он, пренебрегая болезнью, снова стоял уже лицом к лицу с неприятелем.

Утром двадцать седьмого июля небольшой русский транспорт, следовавший из Тифлиса к Елизаветполю, был атакован значительными силами Пир-Кули-хана. Горсть русских солдат и с ними бедные, но храбрые грузинские погонщики, составив каре из своих арб, защищались отчаянно, несмотря на то, что на каждого из них приходилось неприятелей, по крайней мере, по сто человек. Персияне, обложив транспорт и громя его из орудий, требовали сдачи и угрожали в противном случае истребить всех до единого. Начальник транспорта, поручик Донцов, один из тех офицеров, имена которых невольно врезаются в память, отвечал одно: «Умрем, а не сдадимся!» Но положение отряда становилось отчаянным. Донцов, служивший душой обороны, получил смертельную рану; другой офицер, прапорщик Плотневский, через свою запальчивость был схвачен в плен. Солдаты остались без начальников и, потеряв большую половину людей, уже стали колебаться. К счастью, в этот момент появляется Карягин, и картина боя мгновенно изменяется. Русский батальон, в пятьсот человек, стремительно атакует главный лагерь наследного принца, врывается в его окопы и овладевает батареей. Не давая неприятелю опомниться, солдаты поворачивают отбитые пушки на лагерь, открывают из них жестокий огонь, и – при быстро распространяющемся в персидских рядах имени Карягина – все бросаются бежать в ужасе.

Поражение персиян было так велико, что трофеями этой неслыханной победы, одержанной горстью солдат над целой персидской армией, был весь неприятельский лагерь, обоз, несколько орудий, знамена и множество пленных, в числе которых был захвачен и раненый грузинский царевич Теймураз Ираклиевич.

Таков был финал, блистательно закончивший персидскую кампанию 1805 года, начатую теми же лицами и почти при тех же условиях на берегу Аскорани.

В заключение считаем не лишним прибавить, что Карягин начал свою службу рядовым в Бутырском пехотном полку во время турецкой войны 1773 года, и первые дела, в которых он участвовал, были блистательные победы Румянцева-Задунайского. Здесь, под впечатлением этих побед, Карягин впервые постиг великую тайну управлять в бою сердцами людей и почерпнул ту нравственную веру в русского человека и в себя самого, с которой впоследствии он, как древний римлянин, никогда не считал своих неприятелей.

Когда Бутырский полк был двинут на Кубань, Карягин попал в суровую обстановку кавказской прилинейной жизни, был ранен при штурме Анапы и с этого времени, можно сказать, не выходил уже из-под огня неприятеля. В 1803 году, по смерти генерала Лазарева, он был назначен шефом семнадцатого полка, расположенного в Грузии. Здесь, за взятие Ганжи, он получил орден св. Георгия 4-ой степени, а подвиги в персидской кампании 1805 года сделали имя его бессмертным в рядах Кавказского корпуса.

К несчастью, постоянные походы, раны и в особенности утомление в зимнюю кампанию 1806 года окончательно расстроили железное здоровье Карягина; он заболел лихорадкой, которая скоро развилась в желтую, гнилую горячку, и седьмого мая 1807 года героя не стало. Последней наградой его был орден св. Владимира 3-ей степени, полученный им за несколько дней до кончины.

Много лет пронеслось над безвременной могилой Карягина, но память об этом добром и симпатичном человеке свято хранится и передается из поколения в поколение. Пораженное его богатырскими подвигами, боевое потомство придало личности Карягина величаво-легендарный характер, создало из него любимейший тип в боевом кавказском эпосе.
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 17 авг 2012, 15:29

ГЕНЕРАЛ ГУЛЯКОВ (Покорение лезгин)



С именем генерал-майора Гулякова соединяется представление о геройской личности, положившей предел разбойническим набегам хищных лезгин на Грузию.

Василий Семенович Гуляков происходил из дворян Калужской губернии и начал службу в 1768 году рядовым в одном из армейских пехотных полков. Тридцатишестилетнее поприще его совпадает с эпохой важнейших событий царствования Екатерины; до прибытия на Кавказ Гуляков уже участвовал в войнах турецкой, польской и шведской, под начальством знаменитейших вождей екатерининского века, и в битве со шведами был ранен ружейной пулей в правое плечо. С производством в генералы, в январе 1800 года, он был назначен шефом Кабардинского полка, стоявшего тогда на Кавказской линии, в Георгиевске, откуда, спустя несколько месяцев, в эпоху окончательного присоединения Грузии, полк передвинут был в Тифлис и прибыл туда двадцать третьего сентября 1800 года.

Еще задолго до солнечного восхода толпы тифлисских жителей стали собираться за Верским предместьем, поджидая к себе дорогих гостей. За городом разбиты были два шелковых намета для помещения лиц царской фамилии. Царь был болен, но, несмотря на то, выехал в линейке, сопровождаемый всеми царевичами и своей супругой, которую, по обычаю грузин, несли в великолепном паланкине.

День настал ясный и солнечный, но дул резкий холодный ветер, напоминавший о приближении осени. И вот загремели барабаны, и из-за ближней горы, щетинясь штыками, выдвинулась масса, еще неопределенная и темная, но над которой гордо развевалось победное русское знамя. То были кабардинцы. Ближе и ближе приближался полк, и все яснее вырисовывались из-под густой тучи пыли загорелые лица солдат, перешедших заоблачные выси Кавказа.

Царь и за ним вся свита сели на коней и тронулись навстречу полку. Полк остановился, барабаны ударили "поход", знамена склонились, и русское "Ура!" понеслось навстречу царскому поезду. В ту же минуту, как бы в ответ на это приветствие, загудели церковные колокола в Тифлисе и раздались пушечные выстрелы со старых стен Метехского замка. Народ, не сдерживая больше нахлынувшего чувства радости, живой волной охватил колонну, расстроил ее ряды и братским целованием приветствовал пришедших.

Торжественная была эта встреча, при которой даже столетние старики, помнившие бедственные дни Грузии, не хотели оставаться в домах и выходили за ворота, чтобы благословить дрожащей рукой солдат, пришедших на помощь их родине. Целый день пировал народ на улицах Тифлиса и злорадно устраивал враждебные манифестации персидскому посланнику.

Полк Гулякова не долго оставался в Тифлисе; спустя короткое время один из его батальонов уже участвовал с отрядом генерала Лазарева в знаменитом поражении Омар-хана аварского на речке Иоре, а один из офицеров этого батальона, храбрый штабс-капитан Новицкий, собственноручно взял аварское знамя — первый боевой трофей Кабардинского полка в Закавказье. Сам Гуляков командовал в бою правым крылом и был одним из главных виновников победы.

"Умалчиваю в своем представлении о генерал-майоре Гулякове, — доносил Лазарев главнокомандующему в Грузии, — ибо геройские поступки его и неустрашимость превосходят всякое засвидетельствование. Скажу только, что он во время сражения находился всегда впереди каре, служа во всем примером своим подчиненным, которые единодушно воздают ему справедливую признательность и выказывают к нему непреоборимую в подобных случаях доверенность".

Император Павел пожаловал Туликову командорский крест ордена св. Иоанна Иерусалимского, а его батальон получил мальтийское (георгиевское) знамя, с надписью на нем: "С нами Бог! За взятие у аварских войск знамени, при реке Иоре, 7 ноября 1800 года".

По изгнании лезгин Кабардинский полк остался в Кахетии и занял побатальонно города Телави и Сигнах. Здесь застало Гулякова известие о смерти последнего грузинского царя Георгия, вызвавшее большие смуты. Кахетинцы провозгласили его преемником царевича Юлона, и если дело не дошло в Кахетии до крови, то только благодаря твердости и тактичности генерала.

Между тем наступало время окончательного расчета с лезгинами, набеги и грабежи которых приняли в это время особенно тревожный характер. Это были те самые лезгины, которые еще при шах-Аббасе спустились с гор в цветущие долины по Алазани и образовали несколько вольных обществ, из которых ближайшее и самое опасное для Грузии было Джаро-Белоканское. Владея богатыми землями в Кахетии, лезгины не утратили, однако, суровой. воинственности, некогда воспитанной в них горной природой, и войну предпочитали торговле, ремеслам и хлебопашеству.

Джары, Белоканы и Катехи, три главные селения этого геза (союза), скоро сделались центрами, куда со всех сторон Дагестана сходились удальцы, жаждавшие добычи, и оттуда, под руководством джарских старшин, они устремились на Грузию. Когда Персия владела нынешним Закавказским краем, то. для защиты Грузии от горцев шах вынужден был содержать постоянно большое охранное войско, но и войско это не помогало Грузии: лезгины прокрадывались до самого Тифлиса и из-под стен его уводили в плен целые селения.

Грозный завоеватель Востока, Надир-шах, вздумал было наказать дерзость лезгин и послал на них многочисленное войско, но горцы укрепились в Белоканах, и при штурме его четырнадцать тысяч грузин и брат Надир-шаха пали жертвами гибельной неудачи. С тех пор лезгины стали считаться непобедимыми. Русские, заняв Кахетию, уже поколебали эту грозную славу еще при Кнорринге, а на долю Цицианова досталось сделать то, чего не мог сделать Надир-шах, — взять Белоканы и окончательно разрушить разбойничье гнездо, постоянно державшее в страхе все Закавказье. Поводы к этому представились очень скоро.

С окраин Грузии то и дело получались весьма тревожные известия. Настойчиво держался слух, что лезгины, в числе восьми тысяч, собираются в Белоканах и только ожидают таяния горных снегов, чтобы вконец разорить Кахетию. Были и другие, нередко противоречивые известия. Сигнахский исправник уведомлял, например, что джарские старшины, изъявляя покорность, готовы выдать скрывающегося у них мятежного царевича Александра; квартировавший же там с батальоном Кабардинского полка подполковник Солениус писал, напротив, что джарцы готовятся к вторжению в Грузию; а сам Гуляков, находившийся на алазанской переправе, доносил, что в Кахетию присланы от царевича Александра разные лица, подговаривающие жителей к содействию лезгинам, и что многие из дворян и князей кахетинских, следуя подговорам, бежали в Белоканы.

Желая знать истину, Цицианов поручил Гулякову сделать обширную рекогносцировку берегов Алазани и собрать по возможности точные сведения о намерениях неприятеля, а вместе с тем избрать места для постройки по Алазани передовых редутов. Последней мерой рассчитывали не только воспрепятствовать набегам лезгин на Кахетию, но и преградить им прямой путь из Дагестана в Ахалцихе, заставив делать для этого кружной обход через Карабагское ханство.

Для экспедиции составлен был отряд из трех батальонов пехоты и двух казачьих сотен при восьми орудиях, а впоследствии к нему присоединилось еще и до пяти тысяч грузинской милиции.

Около полудня четвертого марта 1803 года отряд подошел к броду Урдо и встречен был с противоположного берега огнем лезгин, засевших за завалами. Гуляков ввел в дело целый батальон Кабардинского полка и, при содействии артиллерии, заставил неприятеля очистить переправу. Однако же брод этот, по крутости обоих берегов, оказался настолько затруднительным, что Гуляков избрал для переправы через Алазань другое, более удобное место, у Анага.

Дорога, ведущая отсюда в Белоканы, была весьма трудна для движения: везде топкие болота, густые, почти девственные леса, переправы через тинистые реки. Вдобавок погода была ненастная, и в продолжение трех дней сряду шел непрерывный дождь со снегом, растворивший почву до того, что лошади едва-едва тащили орудия. Подходя к Белоканам, казачьи разъезды открыли неприятельское укрепление, стоявшее в самой чаще леса и огражденное с флангов топкими болотами и камышами. Чтобы пройти в Белоканы, надо было прежде взять это укрепление, а между тем здесь сосредоточилось до десяти тысяч лезгин, и при них находились беглые грузинские царевичи.

Осмотрев местность, Гуляков предоставил честь взятия этого редута кабардинским батальонам. Не теряя времени на бесполезную перестрелку, он крикнул: "В штыки!" — и сам во главе колонны бросился на приступ. К общему удивлению, неприятель защищался так слабо, что только местами завязались незначительные рукопашные схватки. Пробежав несколько шагов за завал, солдаты заметили, что лес редел, и скоро очутились на опушке. Вдали виднелись Белоканы, а все поле, на протяжении двух или трех верст, было покрыто бегущими лезгинами, за которыми неслись казаки и конные грузины.

Хотя Белоканы находились на открытой и доступной местности, но всякий почти дом, окруженный каменной оградой, представлял собой отдельный форт и мог служить хорошей обороной. Разбитые лезгины, по пятам преследуемые русской конницей, однако, не успели занять Белоканы и рассеялись в разные стороны. Батальон Кабардинского полка, с майором Алексеевым во главе, двинулся вправо, чтобы отрезать лезгинам отступление в горы, но успел настигнуть только их хвост, который и поплатился значительной потерей.

Белоканы были взяты без боя. Но так как жители бежали вслед за лезгинами, то Гуляков приказал обратить их в развалины, а сам повернул отряд на Джары, главное селение Джаро-Белоканского вольного общества. На пути, между тем, расположились войска нухинского хана, пришедшего на помощь к джарцам с двумя пушками, и Гуляков готовился к упорному бою. Но слух о разгроме Белоканов так быстро облетел окрестность, что едва передовые партии казаков появились у селения Катехи, как нухинцы ушли, и джарцы, покинутые своими союзниками, покорились.

Существует рассказ, основанный, вероятно, на предании, а быть может, и на устной передаче события одним из участников сдачи Джаров. Не придавая ему во всех подробностях исторической достоверности, передаем его в наиболее характерных чертах, рисующих быт и обычаи лезгин и отражающих значение для них деятельности Гулякова.

Было уже за полночь. В Джарах, на дворе перед домом Махмуд-муллы, десятка три усталых лошадей, покрытых пеной, с опущенными мордами, стояли привязанные к плетневому забору. Нукеры молча толпились во дворе, кто чистил оружие, кто обтирал запыленную сбрую; на всех лицах изображались усталость и уныние. У самого крыльца конюх держал карабагского коня, бодрого и свежего, покрытого поверх седла гилянской попоной, расшитой узорными шелками.

У Махмуд-муллы собрался джамат. В совете старшин шли совещания по поводу последних тревожных событий: нашествия русских, падения Белоканов и той грозы, которая висела над головами катех и джарцев. Присутствовавшие в джамате сидели на коврах друг против друга, но их почтительные позы, с поджатыми под себя ногами, указывали на присутствие между ними знатной особы. Действительно, у пылающего камина на мягкой подушке небрежно сидел молодой человек, черные, тонкие брови которого были нахмурены и быстрые глаза блуждали по сторонам с беспокойством.

Рассказчик не говорит, кто был незнакомец, подстрекавший, как увидим ниже, лезгин к сопротивлению русским, но судя по описанию, то был один из грузинских царевичей, быть может, даже Александр, изгнания которого так настойчиво требовал Цицианов.

Старый Махмуд-мулла обратился к собранию с речью.

— Мы разбиты, — говорил он. — В Белоканах не осталось камня на камне; русские приближаются. Что нам делать: идти навстречу с шашкой, повешенной на шее, или защищаться?

— Давно ли лезгины стали бояться смерти и научились вешать сабли на шеи? — горячо прервал его незнакомец. — Или вы думаете, что, покорившись врагам, спасете имущество и вас не сгонят с земли, издревле принадлежавшей Грузии?

— Но мы бессильны остановить нашествие врага, высокостепенный Хан-Заде (наследник), — произнес Махмуд.

Вы бессильны только духом, — возразил незнакомец. — Разве вас было больше, когда вы разбили под Белоканью войска Надир-шаха? И что может сделать тысяча штыков, если ваш союз поднимется единодушно? Вспомните, отцы ваши дорожили честью и славой больше, нежели жизнью и имуществом!

Энергия, дышавшая в этих словах, напоминания о прошлой славе лезгин достигли своей цели, произвели впечатление. Джамат заволновался.

— Постойте, постойте, почтенные старшины, — сказал тогда Махмуд-мулла, — послушайте и меня, старика: я долго жил на свете и много видел. У тебя, высокостепенный Хан-заде, есть повод поджигать нас к кровавой борьбе, но она грозит уничтожить наше благосостояние. Мы еще не знаем, чего требуют русские; прежде выслушаем их, покоримся на время, а не сдержать слова, обмануть гяуров — всегда успеем.

— Махмуд-мулла прав, — заговорили голоса, и большинство уже готово было принять его решение, как вдруг внимание всех привлечено было тихими, ласкающими звуками чонгура.

Вошел певец в платье персиянина, но с грузинским лицом, и запел перед джаматом следующую старинную повесть.

"В дни кровавых битв славного Фет-Али-хана, когда от Дербента до Куры развевались его победоносные знамена и он готовился уже перенесть огонь и меч за воды Куры, раз, на одном из его передовых постов, сидело несколько воинов, и каждый рассказывал то, что было с ним в жизни необыкновенного.

— Тяжело вспоминать мне былое мое, — говорил один шахсаванец, — оно камнем лежит у меня на сердце. Образ погибшей на моих глазах девушки неотступно повсюду стоит передо мной, и даже в битвах я слышу ее мольбы, заклинания и проклятия. Как исступленный бросаюсь я на врагов, ища смерти, но смерть бежит от меня. Все называют меня храбрым, а я — подлый трус!

Помню я ту роковую ночь, когда я тихо, как змея, подполз к знакомой кибитке моей дорогой Гюльназ.

— Прости, мой милый, — шептала она, — последний раз я в твоих объятиях; завтра в это время обнимут меня другие, нелюбимые руки, завтра отвезут меня к старому мужу, и я не увижу тебя более.

И она, рыдая, целовала меня в уста и в очи. Я уговаривал ее бежать со мной, я клялся ей, что небо и земля позавидуют нашему счастью, и скоро мы уже мчались с ней по лугам Муганской степи. Все было тихо кругом, только ветер гнался за нами погоней да рои змей, испуганные смелым скакуном, шипя расползались в стороны.

Солнце поднялось уже высоко и жгло невыносимо, когда мы остановились наконец в тенистом лесу близ Аракса. Утомленная Гюльназ крепко заснула, а я повел купать усталого коня. Возвращаясь, я услышал страшный вопль; в ужасе бегу на крик и вижу... Чудовищный, громадный змей до груди уже проглотил Гюльназ, и только раскинутые руки ее остановили пасть чудовища...

— Спаси меня... убей его... он душит меня, — кричала она.

Дрожь пробежала у меня по телу, голова пылала, я прицелился, но руки трепетали, в глазах темнело, и я опустил ружье.

— Я задыхаюсь!.. Заколи его!..

Кинжал дрожал в моих руках... Я сделал несколько шагов вперед, но не смел броситься на змея.

— Если боишься, дай мне кинжал, я поражу чудовище...

Но я трепетал от страха. Стоны Гюльназ пронзали меня; я видел ее глаза, обращенные ко мне с мольбой, видел ее трепещущее посиневшее лицо и кровь, текущую из уст, видел, как грудь ее разрывалась, как напрасно боролась она со змеем, как он душил ее. Сто раз хотел я броситься к ней на помощь, но невольный ужас приковывал меня к месту.

— А! Я вижу, что ты подлый трус!.. — вскричала она. — Так пусть же лучше умру во чреве этого чудовища, чем разделю когда-нибудь ложе с тобой, гнусный предатель!..

С этими словами она сложила руки над головой и исчезла в пасти змея; он обвился вокруг дерева, и я слышал, как затрещали кости несчастной...

— Так умри же, подлый трус! — вскричали его товарищи.

И шахсаванец пал под ударами...

Так совершила судьба свой приговор над предателем".

Чонгурист умолк. Джамат молчал, пораженный.

— А! Старая песня пробудила в вас совесть, — быстро проговорил незнакомец. — Отчизна — это наша драгоценная Гюльназ! И разве чудовище не поглотило уже большей половины ее? Разве она не взывает к вам о помощи? И вы, как подлый шахсаванец, не смеете броситься с кинжалами... Вы ждете, пока враг не захватит всю нашу землю! Трусы, достойные смерти!..

— Война! Война! — закричали в джамате.

Вдруг грянул и раскатился в горах пушечный выстрел. Снаружи кто-кто крикнул: "Гяуры! Спасайтесь!" Незнакомец и чонгурист первые бросились на коней и в общей тревоге исчезли из виду. Махмуд-мулла проводил их глазами.

— Пойдем с предложением мира, — сказал он оставшимся возле него старшинам.

Лезгины сдались...

Гуляков принял старшин в русском лагере и оставил неприкосновенными в Джарах не только дома и имущество жителей, но для большего успокоения последних вывел войска из селения, поставив их бивуаком на берегу Алазани. Скоро явились к нему сюда депутаты от всех вольных лезгинских обществ, изумленных неслыханным в Азии великодушием победителя, и заключили трактат, по которому весь Джаро-Белоканский гез, Самухские владения и Елисуйское султанство поступали на вечные времена в подданство России и облагались данью. Для утверждения же над ними русского господства построены были при броде Урдо Александровский редут и, сверх того, два укрепления: одно — на местности, известной под именем Царских Колодцев, а другое — в Караагаче.

Гуляков был награжден за эту экспедицию орденом св. Георгия 3-ей степени, а два батальона кабардинцев, вынесших на своих плечах всю тяжесть боя, заслужили от государя по рублю на человека.

Некоторое время Кахетия наслаждалась полным спокойствием. Но хищные инстинкты лезгин скоро опять взяли верх над опасением кары и новых погромов. Девятого июля сильная партия, неожиданно спустившись с гор, кинулась на передовой пикет Кабардинского полка. К счастью, он не был захвачен врасплох. Встретив отпор, лезгины понеслись к табунам, ходившим на пастьбе, но, встреченные и здесь ружейным огнем караулов, ограничились тем, что отхватили в одном оплошавшем казачьем полку двести одиннадцать лошадей и угнали их в горы. Джарцы в свое оправдание спешили известить Гулякова, что эти лезгины пришли из Дагестана, но что они примут все меры для возвращения пропажи. Гуляков отлично понимал, что джарцы такие же участники набега, как сами дагестанцы, но пока, не имея возможности наказать их, сделал вид, что верит их обещаниям. Это, однако же, ободрило лезгин, и в темную осеннюю ночь, с двадцать первого на двадцать второе октября, лагерь Гулякова был атакован внезапно десятьютысячным скопищем горцев. Оглушительный гик, трескотня ружейных выстрелов и крики "Тревога!" подняли всех на ноги. Страшное ночное нападение требовало хладнокровия, без которого легко было растеряться среди этой сумятицы, и, к счастью, войска Гулякова сохранили порядок и полное самообладание. Выдвинув вперед артиллерию, они всю ночь стояли под ее прикрытием, не трогаясь с места. Но чуть стало светать, русский отряд перешел в наступление, и хотя лезгины исчезли, как призраки ночи, однако же арьергард их, настигнутый на переправе, поплатился множеством убитых, раненых и утонувших в Алазани.

В ночном нападении участвовало много дагестанских горцев, и князь Цицианов писал по этому поводу к аварскому хану:

"Ваши дагестанцы напали на лагерь Гулякова, но через полчаса, как зайцы, бежали опять за Алазань, оставив на месте и в реке триста сил ваших зайцев, или мух, кои до сих пор не верят, что воробьям нельзя вести войну с орлами".

Еще резче выражается Цицианов в послании одному из старшин аварского племени, которого подозревал в сношениях с мятежными джарцами.

"Вам известно, — говорит он, — постель ли я люблю, или боевое поле, где кровь льется реками, а головы валятся, как яблоки. Следовательно, не слабой мухе, каков аварский хан, против непобедимого русского оружия брать гордый голос и думать устрашить меня, поседевшего под ружьем".

Вероломные поступки джарцев заставили наконец Цицианова предписать Гулякову вторично наказать их оружием. Но в то время, как войска собирались в поход, получено было известие, что хан казикумыкский с шеститысячным войском сам перешел на правый берег Алазани и занял крепкую позицию, прикрытую с флангов топкими болотами, а с фронта дремучим лесом и чрезвычайно густым терновым кустарником, через который невозможно провести артиллерию. Несмотря на то, Гуляков двинулся навстречу хану и первого января 1804 года атаковал его. Пока орудия, выдвинутые влево, громили казикумыкцев продольным огнем, охотники, под командой опытного в кавказской войне подполковника Эристова [Георгий Евсеевич, впоследствии полный генерал и сенатор, известный всему Тифлису своими остротами и причудами. Он умер в шестидесятых годах, последним из доблестных сподвижников Цицианова.] пробрались через лес и кинулись с фронта. Шесть знамен, развевавшихся на гребне завала, сразу перешли в руки русских, и неприятель, прижатый к реке, вынужден был спасаться вплавь, осыпаемый с берега картечью и ружейными пулями.

Гуляков решился тогда перейти за Алазань и двинулся для наказания мятежников в Джаро-Белоканскую область. Многочисленные толпы лезгин, встретившие его на пути, были разбиты и бежали, оставив на месте более сотни трупов; Джары снова были взяты и на этот раз преданы пламени.

Цицианов не находил достаточно слов благодарить Гулякова. "Я только что узнал о вашей новой победе, — писал он ему из Тифлиса, — и столь часто имел удовольствие отдавать справедливость вашим высоким военным достоинствам, что мне не остается иного вам сказать, как то, что вашему превосходительству суждено, как видно, увековечить славу российского оружия в сей новоприобретенной земле, а мне соучаствовать вам в радости..."

К сожалению, письмо это уже не застало в живых храброго генерала. Увлекшись успехом, Гуляков решил преследовать лезгин в самые недра дагестанских гор и пятнадцатого января 1804 года вступил с отрядом в тесное Закатальское ущелье, куда до него не проникал еще ни один завоеватель. Войска двигались в боевом порядке; впереди шел авангард из конной и пешей грузинской милиции, за ним рота егерей с одним орудием, а далее густой колонной кабардинцы, тифлисский батальон и пятнадцатый егерский полк. Не лишнее сказать, что в этом походе одной из кабардинских рот командовал флигель-адъютант граф Бенкендорф — позднее, в царствование императора Николая Павловича, известный шеф корпуса жандармов, а другой — поручик Преображенского полка , граф Михаил Воронцов, впоследствии фельдмаршал и наместник Кавказа.

Как только весь отряд втянулся в ущелье, замкнутое с обеих сторон лесистыми горами, неприятель открыл перекрестный огонь и, воспользовавшись минутным замешательством грузин, бросился в шашки. Генерал находился в это время впереди, у самого орудия, и пал одним из первых, пораженный в упор ружейным выстрелом. Тело его несколько минут находилось даже в руках неприятеля, но подоспевший резерв Кабардинского полка немедленно выручил останки любимого командира.

Смерть храброго и опытного начальника, к которому солдаты питали слепую доверенность, расстроила порядок в авангарде. Грузины бросились назад, смешали колонну и многих столкнули в стремнину. Генерал-майоры князь Орбелиани, шеф Тифлисского полка Леонтьев, молодой Воронцов в числе других жестоко расшиблись при падении и только с трудом выбрались из пропасти. Генерал Орбелиани, впрочем, все-таки принял на себя командование, но, не зная в точности предположений Гулякова, отступил и, после восьмичасового боя выведя отряд обратно на долину к урочищу Пейкаро, расположил его на возывышенной площадке, где теперь стоит Закатальская крепость. Общая потеря русских была значительна и простиралась до пятисот человек, но лезгинам так дорого досталась смерть Гулякова, что через несколько дней многие селения прислали депутатов с просьбой о пощаде. Замечательно, что все дагестанские общества указывали на джарцев как на виновников возмущения, а джарцы говорили, что случившееся дело произошло от воли Божьей".

Молодой Воронцов в частном письме князю Цицианову так описывает несчастное происшествие в Закатальском ущелье. "Из рапорта князя Дмитрия Захаровича (Орбелиани) вы изволите усмотреть, какое у нас сегодня было несчастное дело с лезгинами. Василий Семенович (Гуляков), будучи руководим одной своей храбростью, пустился со всем отрядом в такое неприступное место, что ежели бы оно нам было и знакомо, то и тогда никак не следовало бы идти туда. Он, по обыкновению своему, опередил всех и шел впереди, не открыв места, без фланкеров и без всего. Одни грузины были еще больше впереди, и это была главная его ошибка, ибо, как только лезгины бросились с саблями на грузин, они все побежали назад и кинулись на нас; место не позволяло выстроиться, так что и нас сначала было опрокинули. Василия Семеновича убили у первого орудия; я возле него был, и со мной то же бы случилось, если бы бежавшая толпа не столкнула меня с прекрутого яра, куда я летел и разбился бы до смерти, ежели бы не случилось упасть на других, которые уже прежде меня той же толпой были столкнуты. Как можно скорее я вылез опять наверх и нашел, что наши опять стали собираться, и в скором времени лезгин оттуда сбили. Как князь Дмитрий Захарович, так и Алексей Алексеевич (Леонтьев) все возможное примером и просьбами делали, чтобы солдаты не унывали. Идти вперед было нельзя, ретироваться назад тоже казалось невозможным, однако же с большим трудом мы отошли, не оставя ничего позади себя. Вчера и третьего дня все отсоветовали Василию Семеновичу туда идти; он почти согласился и говорил, что хочет только открыть место. Но как открывать место со всем отрядом, не оставляя никакого резерва в случае несчастья? Бог знает, как мы оттуда вышли; никто из нас не думал пережить этот день. Теперь мы пришли на место лагеря и находимся в совершенной безопасности. Грузины обескуражены; наши жалеют о потере генерала, но ничего не боятся. "Лезгин, — говорят, — более семи тысяч, но на чистом месте и двадцати тысяч не боимся". Снарядов и патронов у нас очень мало; провианта не более, как на девять дней; отступить же не хочется, да и стыдно".

Смерть Гулякова глубоко огорчила князя Цицианова.

"Потеря сего генера, отличившегося в крае столькими подвигами, есть наинесчастнейшее следствие сего сражения, — писал он государю. — Отчаяние войск, уныние друзей его — офицеров Кабардинского полка, и сожаление всей Грузии, которая была ограждаема от всякой опасности его неусыпным бдением и мужеством, налагают на меня священную обязанность отдать памяти сего генерала должную справедливость. Я лишился в нем усердного помощника, а войска — начальника отличного, друга верного и воина неустрашимого".

Тело Гулякова сначала предано было земле в бедной деревушке Вакир, так как бодбийский митрополит [Бодбийский митрополит считался, после Алавердели, первым архиереем Кахетии. В древности ему принадлежало право венчать кахетинского царя, и ему же вверяемо было на хранение знамя, которое сопровождало генерала, командовавшего в боях авангардом.] не согласился дать места для погребения покойного в Сигнахском монастыре, где покоятся священные мощи просветительницы Грузии Нины. Кабардинские офицеры жаловались на. это Цицианову. И вот что последний писал по этому поводу митрополиту бодбийскому: "К крайнему удивлению узнал я, что ваше высокопреосвященство не позволили похоронить е Сигнахском монастыре тело покойного генерал-майора Гулякова, который убит в сражении за защиту Грузии; который целый год, стоя в лагерях, лишен был совершенно спокойствия для того только, чтобы охранить от неприятеля Кахетию и ваши жилища; который, наконец, на удивление всем, одержал столь много знаменитых и славных побед, что прославил себя и оставил память свою навеки, а целой Картли и Кахетии доставил спокойствие и тишину. Вся Грузия, питаясь плодами его подвигов, обязана вечной благодарностью столь храброму генералу. Я не могу поверить, чтобы вы употребили таковой поступок против покойного, мученически подвизавшегося за Грузию, генерала. Но если это правда, то прошу незамедлительно уведомить меня, какое вы имели на то право и что могло воспрепятствовать вам похоронить тело генерала, увенчавшего всю Грузию, что за подобный поступок весьма можете быть лишены епархии и сана".

Митрополит поспешил принести извинение, и тело Гулякова, перенесенное со всеми почестями в Сигнах, было погребено в стенах Бодбийского монастыря, под сенью храма, где почивает и святая Нина. Могила его помещается в церкви почти рядом с роскошной гробницей самого Бодбели, и на мраморной доске, покрывающей прах героя, вырезана на русском и на грузинском языках следующая надпись: "Храброму, мужественному и неустрашимому генерал-майору Василию Семеновичу Гулякову воздвигнул сей памятник скорби начальник и друг его князь Цицианов".

Последняя земная награда не застала Гулякова в живых — курьер привез ему Анненскую ленту через плечо в тот самый момент, когда Гулякова опускали в могилу.

В 1831 году многие офицеры отряда, участвовавшего во взятии Закатал, выразили желание соорудить на развалинах этого гнездилища хищников памятник в честь Гулякова. Мысль эта нашла сочувствие в императоре Николае, и памятник был спроектирован Брюлловым по указанию самого государя. Постановка его замедлилась, однако, не целых четырнадцать лет, и только пятнадцатого ноября 1845 года он был освящен в присутствии наместника князя Воронцова, нарочно приехавшего для этого торжества из Тифлиса.

Монумент состоит из чугунной невысокой четырехгранной колонны на чугунном же пьедестале. Верхняя часть колонны очерчена выдающимся карнизом, по четырем углам которого вделаны коронованные орлы в виде горельефов, соединенных гирляндами; над одной гирляндой выбит год смерти Гулякова. На переднем фасаде, в рамке, выпуклыми буквами начертана надпись: По соизволению Государя Императора Николая I сооружен в память храброго генерал-майора Гулякова, убитого на сем месте в 1804 году в сражении с лезгинами". Над этой надписью герб покойного генерала.

Первоначально предполагалось поставить памятник на том самом месте, где Гуляков был убит, но так как трудно определить было с точностью этот пункт, то памятник поставили в самой крепости, за алтарем церкви, в полуверсте от места, где происходила битва. Но и на самом месте боя воздвигнут памятник ему самой природой. Возле того пункта, где был убит Гуляков, стоит теперь столетнее дерево. Оно было тогда расщеплено ядром, и следы удара не изгладились и поныне, как будто для того, чтобы сохранить память о битве и передать потомству славное имя генерала Гулякова.
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар

Re: Покорение Кавказа

Сообщение Полиграфыч » 08 сен 2012, 02:34

Шамиль взят. Поздравляю Кавказскую армию!
6 сентября 1859 (по новому стилю) был взят аул Гуниб и пленён имам Шамиль

Дмитрий МИЛЮТИН | Журнал «Родина» (istrodina.com)
Изображение
Гуниб. Пленение Шамиля.
Август 1859 года.

Гора Гуниб, — как я уже сказал, — выделяется, наподобие приподнятого острова, из окружающей его гористой местности. В верхней части горы, края ее со всех сторон совсем обрывисты и кажутся издали недоступными; ниже скаты становятся постепенно отложе, так что подошвы горы расстилаются верст на 50 в окружности. Вершина, вытянутая от Запада к Востоку верст на 8, значительно суживается и понижается к востоку, т.е. к течению Койсу. Западная же, более возвышенная и широкая сторона имеет до 5 верст протяжения и возвышается до 7700 футов над уровнем моря. Вершина горы образует продольную ложбину, по которой протекает речка. Прорвавшись сквозь скалы, замыкающая горную котловину, эта речка низвергается несколькими водопадами в Койсу. В долине зеленеют рощи(в том числе редкостная на Кавказе — березовая роща); есть луга, небольшие пашни, и на дне, почти в центральном положении, маленькое селение, где и поселился Шамиль со своею семьей и небольшим числом преданных мюридов. В числе защитников Гуниба были и отчаянные абреки (качаги) и Русские беглые солдаты, всего же набралось да 400 вооруженных, при 4 орудиях: сила не большая, но достаточная для обороны такого сильно защищенного природой убежища. Единственный доступ на вершину Гуниба составляла крутая тропа, взвивавшаяся от берега Койсу на восточную оконечность горы, вдоль русла низвергающейся с нее речки. К преграждению этого доступа, конечно, были приняты Шамилем все меры: устроены завалы и башня, подкопаны и обрыты все места, сколько-нибудь доступные ноге человеческой, а при самом выходе тропинки на верхнюю площадку поставлена пушка. Со всех прочих сторон Гуниб признавался недоступным. В тех немногих точках окраины верхней площадки, где замечалась малейшая впадина или трещина выставлены были караулы.


Обложение Гуниба началось уже с 9-го августа. По распоряжению барона Врангеля, войска, по мере прибытия, занимали позиции у подошвы горы и постепенно смыкалось кольцо блокады. Выстрелы неприятельских орудий с Гуниба по дальности, не достигали до расположения войск. К 18 числу, по присоединении к блокирующим войскам некоторых частей, прикрывавших следование нашего обоза, сосредоточилось под Гунибом всего до 16 1/4 батальонов, полк драгун(северский), 13 сотен казаков и милиции, при 18 орудиях. Главные силы или резерв(6 батальонов, в том числе 2 батальона лейб-гренадерского Эриванского полка и 4 батальона Ширванского, рота сапер и драгунский полк ) расположились на Кегерских высотах, т.е. восточной стороны; 1 батальон (Самурского полка) и 5 сотен Дагестанского Конно-иррегулярного полка, под начальством полковника Кононовича, спущены в самое ущелье Койсу, чтобы стеречь единственный выход с Гуниба; справа от него, на северо-восточном и северном фронте, у подошвы горы, расположены, под начальством генерал-майора князя Тархан-Моуравова, 2 батальона (Грузинского гренадерского и Самурского полков); слева, с южной стороны горы-4 батальона (2 апшеронских, 1 самурский и 1 стрелковый 21-й), под начальством полковника Тергукасова; наконец с западной стороны 3 батальона (2 Дагестанского полка и 18-й стрелковый), под начальством полковника Радецкого.

Еще до прибытия Главнокомандующего , барон Врангель пробовал склонить Шамиля к сдаче. Первые сношения начались 15-го августа чрез полковника милиции Алихана. 16-го числа Шамиль дал знать, что согласен вести переговоры посредничестве Даниель-бека. К удовлетворению этой странной прихоти Имама не встретилось препятствий, так как Даниель-бек прибыл 18-го числа в свите Главнокомандующего. Сам князь Барятинский находил желательным покончить с Шамилем мирным соглашением, хотя бы на самых льготных для него условиях. Добровольная сдача Гуниба была бы счастливым завершением всей экспедиции; сбылись бы вполне расчеты князя; предполагавшийся торжественный въезд в Тифлис совершился бы как раз 30 августа, и какой «эффект» произвело бы в Петербурге, если бы к этому торжественному дню пришло туда донесение о сдаче Шамиля и окончательном умиротворении всей восточной половины Кавказа!

О переговорах с Шамилем опять поднят был вопрос и в Петербурге, но совершенно невпопад. Еще 23-го июля, посол наш в Константинополе князь Лобанов-Ростовский телеграфировал князю Горчакову, что какой-то поверенный Шамиля, присланный просить помощи у Султана, обратился к послу с вопросом: не будет ли согласно наше правительство на примирение с Имамом и на каких условиях? -что означенный горец желает получить пропускной вид чрез Тифлис, для доставления Шамилю ответа. На эту телеграмму, из Петербурга дан ответ князю Лобанову, по Величайшему повелению, что он может выдать Шамилеву агенту пропуск в Тифлис и что Наместник Кавказский облечен достаточными полномочиями, чтобы прямо вступить в переговоры с Шамилем. Обо всем этом сообщено Наместнику не только князем Горчаковым и Сухозанетом (от 26 и 29 июля), но и в собственноручном письме самого Государя (от 28 числа), при чем высказывалось, что «примирение «с Шамилем было бы самым блестящим завершением оказанных уже князем Барятинским великих заслуг». В письме Канцлера указывалось и на тогдашние политические обстоятельства: по выражению князя Горчакова, восстановление мира на Кавказе, без пролития крови и без траты денег, удесятерило бы вес России в Европейской политике. Письма эти очень озадачили князя Барятинского, хотя не в первый раз приходилось ему убеждаться в том, как мало понимали в Петербурге дела Кавказские. Что посол в Константинополе принял серьезно нахальное заявление Шамилева посланца — это еще извинительно; но непонятно, как Министры и сам Государь могли придать значение примирению с Имамом в то время, когда он, покинутый почти всеми своими приверженцами, укрылся в последнем своем притоне, и когда вся страна, прежде подвластная ему, встречала Главнокомандующего с радостными приветствиями, как избавителя. Роль Имама была уже сыграна; оставалось ему одно из двух: или положить оружие добровольно, или предоставить решение своей участи последнему, кровавому бою. Единственным предметом переговоров могли быть теперь условия сдачи Гуниба. В таком смысле и ответил князь Барятинский Государю и Канцлеру. В письмах князю Горчакову (от 24 августа) он благодарил его, с оттенком иронии, за извещение о предложениях Шамилева агента, но прибавил, что если даже ему удастся добраться до Кавказа, что это будет уже поздно.

По приказанию Главнокомандующего, на другой же день по приезду его на Кегерские высоты, Даниель-бек отправился вместе с полковником Лазаревым, на передовой наш пост, на берегу Койсу, близ разоренного аула Кудали и послал в Гуниб записку. В которой предлагалось Шамилю выслать его сына Казы-Магома для ведения переговоров. После обмена несколькими записками, съехались в условленном месте Даниель-бек и Лазарев с Казы-Магома. В первых объяснениях, уполномоченный Имама выказывал сговорчивость; шла речь только о безопасном выпуске из Гуниба всех засевших в этом притоне; но Шамиль не торопился давать ответы. 20-го числа, утром, послано ему решительное объявление от имени самого Главнокомандующего. Этот ультиматум начинался такими строками: «Вся Чечня и Дагестан ныне покорились Державе Российского Императора, и только один Шамиль лично упорствует в сопротивлении великому Государю. Чтобы избежать нового пролития крови, для окончательного водворения в целом крае спокойствия и благоденствия, я требую, чтобы Шамиль неотлагательно положил оружие»… Далее обещалось, именем Государя, полное прощение всем находившимся в Гунибе, дозволение самому Шамилю с его семьей ехать в Мекку, обеспечение ему средств, как на путешествие, так и на содержание. Срок для решительного ответа назначен до вечера того же дня; если ж Шамиль до того времени «не воспользуется великодушным решением Императора Всероссийского, то все бедственные последствия его личного упорства падут на его голову и лишат его навсегда объявленных ему милостей».

Даниель-бек отправил этот ультиматум при своем письме, в котором убеждал Шамиля неотлагательно принять объявленные ему великодушные условия с полным доверием к слову Наместника. Но великодушие к врагу не укладывается в понятиях Азиатца. Шамиль, в ответ Главнокомандующему, счел нужным просить разрешения на присылку доверенных лиц для дополнительных переговоров относительно обеспечения обещанного пропуска в Мекку. И на это князь Барятинский изъявил согласие. 21-го числа явился в наш лагерь один из самых близких к Имаму мюридов, вполне ему преданный — Юнус, худощавый старичок, с резкими чертами лица, живыми бегающими глазами, вообще весьма типичный. Сопровождало его несколько других доверенных мюридов в виде ассистентов. Князь Барятинский, лично приняв этих горских дипломатов, подтвердил им прежнее свое обещание. Они возвратились в Гуниб; но за тем прошел весь день без всякого ответа от Шамиля. По-видимому он колебался в своем решении; привычное недоверие взяло верх, вероятно, под влиянием окружающих его фанатиков и наиболее ожесточенных злодеев, не смевших верить обещанному прощению. 22-го числа, утром, по приказанию Главнокомандующего, отправлено с полковником Али-ханом письмо от меня, на Арабском языке: в нем категорически подтверждалось требование «Сардаря», чтобы дан был без промедления решительный ответ и назначен крайний срок.

Сверх всякого ожидания, ответ получен чрезвычайно дерзкий, в таком смысле: «Мы не просим у вас мира и никогда с вами не помиримся ; мы просили только свободного пропуска на заявленных нами условиях; если последует на это согласие, то хорошо; если ж нет, то возлагаем надежды на всемогущего Бога. Меч отточен и рука готова!»

Таким образом переговоры оказались бесплодными; надежды наши на мирную развязку исчезли; расчеты князя Барятинского на скорое возвращение в Тифлис не сбылись. Приходилось прибегнуть к осаде. Несмотря на малочисленность обороняющихся, открытый штурм мог бы стоить дорого. Немедленно же начались приготовления к осаде: заготовлялись туры, фашины, лестницы; вытребованы мортиры; послано в Дербент за некоторыми другими принадлежностями. Ведение осады поручено генерал-майору Кеслеру, который в тот же день приступил к подробному осмотру местности, указал места для батарей(против восточной стороны Гуниба), дал лично наставления начальствующим отделами блокадной линии. Им приказано стеснять сколько возможно кольцо обложения, постепенно подаваясь вперед к подошве верхнего, обрывистого пояса горы; высматривать внимательно места, где окажется какая либо возможность взбираться на крутизны, прикрываясь скалами, камнями и складками местности. С этого времени начали раздаваться с обоих сторон ружейные и артиллерийские выстрелы.

Пока еще велись переговоры с Шамилем, прибыл в Кегерский наш лагерь курьер из Петербурга с Рескриптом Государя от 10-го августа и с приятными известиями о новых Царских милостях. Это был ответ на донесение Главнокомандующего от 27 июля, отправленное с адьютантом князя Барятинского Шереметевым. Который застал Государя на маневрах, в Ропше, 6-го августа. Известие о переправе Дагестанского отряда через Койсу, о занятии Аварии, об изъявлении покорности большею частью Дагестана, доставило Государю большое удовольствие и в тот же день пожалованы награды: самому князю Барятинскому — орден Святого Георгия 2-й степени; барону Врангелю — тот же орден 3-й степени; графу Евдокимову и мне — звание генерал-адьютанта. Награждены и другие лица, имена которых упомянуты были в донесении Главнокомандующего. Присланный с означенным донесением адьютант Шереметев назначен флигель-адьютантом, также как и штаб-ротмистр Собственного Его Величества конвоя князь Челокаев. Куринскому и Кабардинскому полкам пожалованы знамена Георгиевские с новыми надписями. В собственноручном письме Государь писал: «Скажи вновь от меня Кавказским молодцам искренне спасибо и что они мне опять доказали, что для них невозможного нет»…

Царские эти выражения были объявлены Кавказской армии в Приказе от 22-го августа. Того же числа отдан Главнокомандующим следующий приказ: «Войны Кавказа! В день моего приезда в край, я призвал вас к стяжанию великой славы Государю нашему, и вы исполнили надежду мою. В три года вы покорили Кавказ от моря Каспийского до Военно-Грузинской дороги. Да раздастся и пройдет громкое мое спасибо по побежденным горам Кавказа и да проникнет оно со всею силою душевного моего выражения до сердец ваших».
Нужно ли прибавлять, что редакция этого Приказа, также как и других подобных, принадлежит перу самого князя Барятинского.

Из всех пожалованных наград наиболее удовольствия доставил самому Главнокомандующему назначение графа Евдокимова генерал-адьютантом. Такая награда казалась почти несбыточной после тех обидных нареканий, которые еще так недавно взводились на достойного Начальника Левого Крыла. Эксельбант на плече Евдокимова имел особенное значение. Это было окончательное очищение его запятнанной репутации.

Также приятно было князю Барятинскому и мое генерал-адьютанство. Первым движением его было — своеручно прицепить мне свой собственный эксельбант. Первое, искренно-сочувственное поздравление с этой наградой получил я от А.П.Карцова, который в письме своем писал мне: «В тот же день мы все узнали о назначении вашем генерал-адьютантом до самых молодых офицеров, бывших в Ропше и знавших вас только по имени, все этому обрадовались, обрадовались непритворно и передавали эту весть друг другу с таким же удовольствием, как и известие об одержанном успехе».

Князь Барятинский крайне досадовал на то, что из-за безрассудного упрямства Шамиля приходилось отказаться от заветной мечты — поднести Государю к торжественному дню 30-го августа радостную весть об окончательной развязке войны в восточной половине Кавказа. День этот уже близок, -а предстоящая осада Гуниба может затянуться надолго. Поэтому Князь Барятинский решился 22-го августа отправить с поручиком князем Витгенштейном (Фердинандом) на Симферопольскую телеграфную станцию поздравительную телеграмму Государю такого содержания: «Имею счастье поздравить Ваше Императорское Величество с августейшим тезоименитством. От моря Каспийского до военно-грузинской дороги Кавказ покорен державе Вашей. Сорок восемь пушек, все крепости и укрепления неприятельские в руках наших. Я лично был в Карате, Тлохке, Игали, Ахульго, Гимрах, Унцукуле, Цатаных, Хунзахе, Тилитли, Ругдже и Чохе. Теперь осаждаю Гуниб, где заперся Шамиль с 400 мюридами».

От того же числа, в отзыве к Военному Министру, князь Барятинский писал : » И так полувековая кровавая борьба в этой половине Кавказа кончилась; неприступные теснины, укрепленные природой и искусством аулы, крепости замечательной постройки, взятие которых потребовало бы огромных пожертвований, 48 орудий, огромное число снарядов, значков и разного оружия — сданы нам в течение нескольких дней, без выстрела, силою нравственного поражения. Все это последствие действий предыдущих лет и предпринятого теперь наступательного движения с трех сторон»…

Очертив далее всю свою торжественную поездку, от укрепления Преображенского до высот Кегерских, Князь Барятинский прибавил: «Теперь, когда все эти горы, ущелья и долины, огражденные природой и искусством, -в наших руках; когда воинственное, фанатическое население их, так долго не выпускавшее из рук оружия, вдруг нам покорилось — теперь настала пора бесчисленных забот и усиленной деятельности для проложения путей сообщения, для учреждения правильной, сообразной с духом народа администрации, для избрания и занятия стратегических пунктов — одним словом, для приобретения такого положения, которое избавило бы нас в будущем от всяких случайностей и вторичной кровавой борьбы. С помощью Бога, с содействием моих отличных помощников, с теми несравненными войсками и средствами, которые Государь Император предоставил в мое распоряжение до исхода 1861 года, я могу надеяться достигнуть и этой цели, для славы возлюбленного Монарха»…

Счастливый переворот, совершившийся так быстро, почти внезапно, во всей восточной половине Кавказа, превзошел все наши ожидания; но на местную администрацию выпадали отныне новые, серьезные заботы о будущем устройстве новопокоренного края, об упрочении в нем нашей власти так чтобы сделать невозможными какие-либо попытки нарушения только что установившегося мирного положения. Князь Барятинский счел нужным, не теряя времени, обменяться мыслями по этому предмету с тремя Главными Начальниками сопредельных отделов края; необходимо было обсудить по крайней мере некоторые главные вопросы, требовавшие соглашения на первых же порах. Граф Евдокимов и барон Врангель были на лице; оставалось вызвать третьего — князя Меликова, который в то время находился не в дальнем расстоянии от Гуниба.

Князь Меликов, -как было прежде сказано, -еще 8-го августа, распростившись с Главнокомандующим в лагере при Конхидатле, в тот же день уехал с прежним конным конвоем, обратно в Тиндо, где ожидал его отряд генерал-майора Корганова. Следуя далее с этим отрядом в Кварши и установив управление в новопокорившихся обществах Ункратля, князь Меликов возвратился прежним трудным путем в лагерь, оставленный им на горе Бешо, а 10-го числа весь Лезгинский отряд стянулся на горе Мичитль. Между тем подполковник Генерального штаба Комаров и майор князь Ратиев произвели подробную рекогносцировку совершенно неизвестных дотоле путей по долине Андийского Койсу до Дидойского селения Шаури и к селению Хушети, пограничному с Тушетией. Получив благоприятные известия от князя Шаликова о положении дел в Анкратле, князь Меликов не счел нужным держать долее все свои силы в горах: часть войск и тяжести спустил он на равнину, а с остальным отрядом (6 батальонов, 3 роты стрелков, 1 сотня казаков, 4 сотни милиции при 4 горных орудиях) двинулся 13-го августа в верховья Аварского Койсу, к Черельскому мосту ( у селения Тларата). Здесь, в лагере князя Шаликова, назначено было сборное место наибов, старшин и почетных представителей новопокорившихся обществ верхних долин Аварского Койсу и его притоков. Во всех этих обществах установлено новое управление, назначены наибы; всем, ранее выселившимся на равнину горцам разрешено возвратиться в прежние аулы. Затем князь Меликов, с 3 батальонами, сотней казаков и 2 горными орудиями, двинулся в верхнюю долину Кара-Койсу, в общество Кейсерух (или Тлесерух) и прибыл 19-го августа в Ириб.

Получив здесь от Главнокомандующего приглашение прибыть в лагерь на Кегерские высоты, князь Меликов отправился туда 21-го числа, с конвоем из 2 сотен конной милиции. Остановленные в Ирибе войска, под начальством генерал-майора Корганова, приступили к разрушению нагромозженных в Ирибе Даниель-беком укреплений, к вывозу находившихся там орудий и военных запасов. Князь Меликов, после совещаний у Главнокомандующего, возвратился 24-го числа в Ириб.

Начатые с 23-го августа осадные работы против Гуниба велись генералом Кеслером энергично: устраивались батареи, ложементы для пехоты, подступы (где было возможно). В распределении блокирующих войск сделаны некоторые изменения. Из расположенного на Кегерских высотах резерва, выдвинуты вперед все четыре батальона Ширванского полка; два из них заняли позицию против восточной оконечности Гуниба, в самой долине Койсу, под начальством командира этого полка, полковника Кононовича; другие два, а также бывший прежде у Кононовича Самурский батальон и 5 сотен Дагестанского конно-иррегулярного полка поступили на северный фронт блокады, под начальство генерал-майора князя Тархан-Моуравова. По указанию генерала Кеслера, в ночь с 22 на 23 число, полковник Кононович выдвинул передовые свои части на самый скат восточной оконечности Гуниба, по которому вела единственная тропа на верхнюю площадку горы. Траншейные работы велись здесь непосредственно инженер-капитаном Фалькенгагеном. Передовые посты, прикрываясь камнями и скалами, отстреливались против живого огня с неприятельских завалов. По временам раздавался выстрел с неприятельского орудия, поставленного на скале, над тропинкой. По близости этой неприятельской батареи виднелась палатка: как потом оказалось, это был наблюдательный пункт самого Шамиля. По всему было заметно, что с этой именно стороны неприятель ожидал нападения; сюда обращены было все внимание и силы обороняющегося.

Со всех остальных сторон Гуниб казался совсем недоступным. При расположении наших войск кругом горы, первоначально имелось ввиду только стеречь Шамиля, чтобы не дать ему уйти и в этот раз подобно тому, как удалось ему вышмыгнуть из Ахульго; однако ж блокирующие войска, -как уже сказано, -получили приказание высматривать местность и по возможности выдвигаться вперед, все ближе к отрывистой крутизне горы. На всякий случай припасены были лестницы, веревки с крючьями. Солдаты, вместо сапог, обуты были в поршни или посталы, чтобы вернее карабкаться по скалам и каменьям. Команды «охотников» мало помалу взбирались все выше и выше, и залегали между камнями на едва заметных издали уступах крутизны.

Так прошло два дня, 23-е и 24-е августа. В лагере нашем начинали свыкаться с мыслью о продолжительной стоянке. Главнокомандующий был в озабоченном расположении духа. По временам подходил он к поставленному пред его ставкой телескопу, на пригорке, с которого открывался вид на верхнюю поверхность Гуниба. Перестрелка не прекращалась и ночью. Каждый раз, когда неприятельские караулы замечали движение наших передовых частей, или когда чья либо голова высовывалась из-за камней — возобновлялась трескотня.

На рассвете 25-го августа, послышалась более обыкновенного усиленная стрельба. Часов в 6 утра, состоявший неотлучно при Главнокомандующем урядник из туземцев Казбей (обыкновенно ездивший за князем Барятинским с его значком) — случайно подошел к зрительной трубе, и к удивлению своему увидел на вершине Гуниба в нескольких местах белые шапки наших солдат. Казбей бросился к палатке Главнокомандующего, чтобы возвестить ему свое изумительное открытие и мгновенно весь лагерь всполошился. Кучки любопытных высыпали на переднюю площадку, откуда виден Гуниб; не менее других был изумлен и сам Главнокомандующий. Какая радостная для него неожиданность! С нетерпением ожидали мы известий от генерала Кеслера. Недоумение наше длилось довольно долго, по трудности сообщения между нашим лагерем и передовыми войсками, раскинутыми кругом Гуниба. Наконец появился желанный вестник: мы узнали, что действительно удалось нашим передовым войскам взобраться на вершины горы как с южной стороны, так и с северной; что полковник Кононович с Ширванцами двинулся также на приступ с восточной стороны; что вслед за ними и генерал Кеслер поехал на Гуниб. Немедленно же решился отправиться туда и сам князь Барятинский.

Подробности дела выяснились только позже. Оказалось, что еще с вечера 24-го числа, по распоряжению генерала Кеслера, была произведена фальшивая тревога: передовые наши войска со всех сторон открыли сильный ружейный огонь, забили барабаны, раздались крики «ура»; потом все утихли и защитники Гуниба успокоились; но передовые наши посты воспользовались произведенной суматохой, чтобы взобраться сколь возможно ближе к вершине горы. А пред самым рассветом, охотники расположенного с южной стороны Гуниба Апшеронского полка, в числе 130 человек, с двумя храбрыми офицерами (капитаном Скворцовым и прапорщиком Кушнеревым) умудрились, подсаживая друг друга, с помощью лестницы, веревок, пользуясь всякими уступами и трещинами в скалах, взобраться под самый верхний обрыв горы. По следам их ползли и роты одна за другой, а правее также охотники и роты 21-го стрелкового батальона. Стоявший на вершине неприятельский караул заметил угрожавшую опасность и открыл огонь по нашим смельчакам тогда только, когда им оставалось взобраться на последний уступ скал. Не обращая внимание на выстрелы, Апшеронские охотники быстро очутились на верхней площадке горы, так что неприятельский пост был охвачен в завалах: 7 человек легли на месте (в том числе оказались три вооруженные женщины), а 10 взяты в плен. Произошло это около 6 часов утра, а немного спустя, когда на верхней площадке подтянулось несколько рот, сам полковник Тергукасов повел их вперед к селению Гунибскому. Остальные роты Апшеронского полка и 21-й стрелковый батальон двинулись в том же направлении.

В это время и с северной стороны также полезли на крутизны Гуниба охотники Грузинского гренадерского и Дагестанского конно-иррегулярного полков. Взобравшись на вершину, они овладели неприятельским завалом; мюриды бежали. Князь Тархан-Моуравов, дав подтянуться стрелковой роте Грузинского гренадерского полка и сотне конно-иррегулярного, двинул их в тыл другим завалам, защищавшим Гуниб с северо-восточной стороны. Все это совершилось так быстро и неожиданно, что Шамиль и ближайшие его наперстники совсем потеряли голову, и боясь быть отрезанными от селения, поспешно бежали туда. Около сотни мюридов, абреков и беглых солдат засели за камни и завалы, защищавшие Гуниб с восточной стороны. В то время двинулись уже на приступ и Ширванские батальоны полковника Кононовича. Они были встречены сильным огнем, который однако ж не остановил их. Им удалось даже втащить на один из уступов горы 4 горных орудия. Мюриды, окруженные со всех сторон, бились отчаянно; расстреляв все заряды, бросились в шашки и кинжалы, и почти все легли на месте. Однако ж эта встреча и нам не обошлась без потерь.

Последними взобрались на Гуниб с западной стороны, батальоны Дагестанского полка, полковника Радецкого, когда на поле битвы прибыл уже и генерал Кеслер, а вскоре потом и барон Врангель. Со всех сторон войска стремились к селению; рвались вперед, чтобы разгромить последний притон Шамиля. Но барон Врангель, имея в виду желание Главнокомандующего взять Шамиля живым, остановил наступление и послал к Имаму парламентера с предложением сдаться, дабы избегнуть напрасного кровопролития и не подвергать неминуемой гибели себя, свою семью, женщин и детей.

Между тем Главнокомандующий со штабом и свитою, в сопровождении графа Евдокимова, уже поднимался на Гуниб. Мы ехали по солдатам Ширванских батальонов, по сторонам крутой тропы валялись обезображенные трупы мюридов; на камнях, по берегам речки — лужи крови. Попадались нам на встречу раненые солдаты; некоторым из них князь Барятинский навешивал Георгиевские кресты. Не доезжая с версту до селения Гунибского, Главнокомандующий остановился на опушке прелестной березовой рощи, сошел с коня и сел на лежавший близ дороги камень. (Вся потеря наша при взятии Гуниба, по официальным сведениям, была следующая: убитых — 19 нижних чинов и 2 милиционера; раненых — 7 офицеров, 114 нижних чинов и 7 милиционеров; контуженых — 2 офицера и 19 нижних чинов).

Было около 5 часов по полудни. Подъехавшие к князю Барятинскому барон Врангель и генерал Кеслер доложили о положении дела: бой приостановлен; все тихо; 14 батальонов грозно стоят вокруг аула, ружья у ноги; ждут ответа Шамиля. Но Имам медлит, колеблется. Отправляется новый парламентер от имени самого Наместника Царского, с требованием, чтобы Шамиль сдался немедленно и с угрозою, в противном случае, разгромить аул. Барон Врангель, с князем Мирским, полковником Лазаревым, Даниель-беком и несколькими другими лицами, выезжают вперед к самому входу в аул. Шамиль высылает знакомого уже нам Юнуса, для переговоров об условиях. Ему объявляют, что ни о каких условиях теперь не может быть и речи, что Шамиль должен немедленно выйти к Главнокомандующему, предоставив его великодушию участь свою и семьи. Несколько спустя опять является Юнус, с просьбою о дозволении ему предварительно представиться Сардарю. Просьба эта удовлетворена. Его ведут к князю Барятинскому, который подтверждает настойчиво требование, с обещанием полной безопасности Шамилю и его семье. Но и после того, Шамиль, под гнетом страха, сомнения, недоверия, продолжает колебаться; еще несколько раз появляется Юнус, с разными новыми заявлениями: то предлагает Шамиль вместо себя, выдать младшего сына; то просит отвести несколько подальше войска, когда Шамиль будет выходить. Неуместные эти требования отвергнуты на отрез; Имаму отвечают угрозою неотлагательного штурма. Так проходит более двух часов; князь Барятинский начинает терять терпение; притом день уже на склоне. По желанию Главнокомандующего, отправляюсь и я ко входу в аул, чтобы положить конец крайне невыгодной для нас проволочке переговоров. Необходимо было так или иначе порешить дело до заката солнца.

«Беседка Шамиля», сооруженная на Верхнем Гунибе на том месте, где происходили переговоры между князем Барятинским и имамом Шамилем.

Когда подъехал я к площадке пред селением, где находился барон Врангель с окружавшими его лицами, в ауле была замечена большая суета. Еще раз появился Юнус с последнею убедительною просьбой — отдалить назад по крайней мере милиции, дабы мусульмане не были свидетелями унижения Имама. Просьбу эту мы признали возможным уважить; всем милиционерам приказано отойти за линию пехоты, и вслед за тем увидели мы выдвигавшуюся из аула толпу чалмоносцев. Между ними выдавался сам Шамиль на коне. Появление его из-за крайних саклей аула вызвало невольный возглас «ура» по всему фронту стоявших по близости войск. Восторженный этот взрыв испугал было Шамиля и окружавшую его толпу; на мгновение движение приостановилось. Между тем я возвратился к Главнокомандующему, чтобы предварить его о желанной развязке. По приказанию его, следовавшая за Шамилем кучка вооруженных мюридов (числом от 40 до 50 человек) была остановлена в некотором расстоянии от того места, где находился Главнокомандующий; при Шамиле остались только трое из самых преданных ему клевретов, и в числе их Юнус. Оружие было оставлено лишь одному Шамилю. Князь Барятинский принял пленного Имама, сидя на камне, окруженный всеми нашими генералами, многочисленною свитой, ординарцами, конвойными казаками и даже милиционерами. Всякому хотелось быть свидетелем достопамятного исторического события. Шамиль, сойдя с коня, подошел к Начальнику почтительно, но с достоинством. На бледном его лице выражались и крайнее смущение, и страх, и горе. Стоявшие позади его мюриды были совсем растеряны, удручены, а более всех Юнус, который был в таком волнении, что не мог даже сохранить приличную позу: во все время нервно засучивал он рукава своей чухи, как будто готовясь к кулачному бою. Князь Барятинский, приняв строгий вид, обратился к пленнику с укором в том, что он упорствовал в отказе на благосклонных условиях, которые прежде предлагали ему, и предпочел подвергнуть судьбу свою и семьи решению оружия; теперь ни о каких подобных условиях и речи быть не может; решение его участи будет вполне зависеть от милосердия Царя; одно только оставляется в силе — обещание безопасности для жизни его и семьи. Шамиль произнес несколько нескладных фраз в оправдание своего недоверия к прежним Русским предложениям, о своем пресыщении многолетней борьбой и желании закончить жизнь в мире и молитвах. Все высказанное им было как то бессвязно и не к стати; так по крайней мере выходило в передаче слов Шамиля нашим официальным переводчиком. Объяснение было очень непродолжительно: минуты две, много три. Начальник объявил Шамилю, что он должен ехать в Петербург и там ожидать Высочайшего решения. С этими словами князь Барятинский встал; обратившись к графу Евдокимову, поручил ему принять на себя все распоряжения относительно препровождения Шамиля в лагерь на Кегерские высоты, а барону Врангелю приказал назначить часть войск для конвоирования пленника и сделать все нужные распоряжения для поддержания порядка на Гунибе, для охраны остававшихся в ауле семейств, имущества и для препровождения на другой день пленных, которых набралось более сотни. За тем князь Барятинский сел верхом и со всею свитой отправился в свой лагерь.

Солнце было уже довольно низко, когда мы спустились с Гуниба по крутой тропинке, к переправе на Койсу. Нужно ли говорить, что должен был чувствовать в то время сам победитель и каково было настроение духа каждого из нас, его сопровождавших. Ехал я рядом с Главнокомандующим, и оба мы несколько минут молчали от избытка сильных ощущений, от теснившихся в голове мыслей. Трудно было сразу отдать себе полный отчет в историческом значении события, только что совершавшегося на глазах наших, при нашем участии. Более тридцати лет должны мы были вести кровавую борьбу с мюридизмом. Сколько жизней и миллионов рублей поглощала эта борьба! И вот сегодня — конец этой войне; последний предсмертный вздох мюридизма… С нынешнего дня уже нет Имама, нет мюридов; вся восточная половина Кавказа — умиротворена, и тем подготовлено умиротворение остальной, западной половины!.. Вспомнил я, что ровно двадцать лет назад, почти день в день, посчастливилось Шамилю, можно сказать, чудесным образом, выскользнуть из наших рук. Князь Барятинский также вспомнил, что сегодня годовщина назначения его Наместником и Главнокомандующим. Ровно через три года удалось ему достигнуть такого полного успеха, такого блестящего результата, о каком можно было только мечтать.

Приведу одну забавную анекдотическую подробность, характеризующую князя Барятинского. На пути нашем, еще на Гуниб, после первого обмена мыслей и впечатлений, вдруг обращается он ко мне: «Знаете ли Дмитрий Алексеевич, о чем думал я теперь? -Я вообразил себе, как со временем, лет чрез 50. Чрез 100, будет представляться то, что произошло сегодня; какой это богатый сюжет для исторического романа, для драмы, даже для оперы! Нас всех выведут на сцену, в блестящих костюмах; я буду, конечно, главным героем пьесы, -первый тенор, в латах, в золотой каске с красным плюмажем; вы будете моим наперстником, вторым тенором; Шамиль -basso profundo ; позади его неотлучно три верные мюрида — баритоны, а Юнус…это будет buffo cantante» … и так далее. Шутка эта развеселила нас обоих; серьезное настроение, навеянное потрясающими перипетиями этого дня, видом трупов и крови — вдруг уступило место более светлому расположению духа, чувству удовольствия. Заговорили мы о предстоящих распоряжениях относительно Шамиля и его семьи, об устройстве его на ночь. Об отправлении в Петербург и так далее. Впрочем все было уже заранее обдумано князем: в лагерях разбита палатка для пленника, с возможным комфортом; адьютанту Тромповскому обещано было давно полушутя, полусерьезно поручить ему препровождение Шамиля в Петербург; из Тифлиса вытребована карета дорожная, ожидавшая в Темирь-Хан-Шуре.

Добрались мы до своего лагеря, когда уже смеркалось, а пленного Шамиля привезли гораздо позже, уже в совершенную темноту. К пленному приставлен был, в качестве переводчика, один из служащих туземцев подполковник Алибек-Пензулаев. По прибытии в лагерь, Шамиль был в таком нервном состоянии, что дрожал как в лихорадке, конечно, не столько от свежего вечернего воздуха на значительной высоте нашего лагеря, сколько от душевного волнения. Он все еще не доверял положительному обещанию Наместника и ожидал неминуемого возмездия за все зло, которое он, на своем веку, причинил Русским. Тщетно Алибек старался успокоить его убеждениями в ненарушении слова Сардаря, в великодушии Русского Государя. Крайне удивило пленника, когда подан был ему чай в роскошном сервизе Главнокомандующего, когда прислана была ему собственная дорогая шуба Князя Барятинского, чтобы старик мог согреться. Все было сделано для успокоения пленника; ему объявлено, что оставшаяся в Гунибе семья его прибудет завтра в лагерь; даже предложено ему написать к семейству записку, дабы оно не тревожилось на его счет. Между тем на Гуниб приняты были бароном Врангелем все меры к охранению порядка и спокойствия в течение ночи; а на другой день, ранним утром. Уже отправлены с Гуниба, под конвоем как пленные , так и семейства.

На 26-е августа, день коронации , назначено на Кегерских высотах благодарственное молебствие и смотр войскам. За исключением нескольких батальонов, оставленных на Гунибе, и необходимого караула при пленных, остальные войска Дагестанского отряда стянулись на небольшой площадке. Позади лагеря, ближе к аулу Кегер. Выстроенные покоем по трем сторонам аналоя, войска приветствовали Главнокомандующего с неподдельным восторгом; со своей стороны князь Барятинский поблагодарил войска в нескольких теплых словах, которые снова вызвали восторженные «ура». После молебствия и окропления освященной водой, войска, по команде барона Врангеля, прошли «церемониальным маршем» мимо Главнокомандующего. Но что это был за «церемониальный марш»! Думаю, что находившихся при этом гвардейцев он должен был сильно поразить. Большая часть солдат в поршнях (посталах); обмундировка пестрая, в лохмотьях, даже на большей части офицеров; некоторые части войск, при всем желании, не могли попасть в ногу. Но зато какое выражение загорелых, почерневших лиц! Какая самоуверенность и твердость поступи! Какое одушевление в глазах! Таким войскам действительно «нет ничего невозможного», как выразился о них сам Государь в одном из писем к князю Барятинскому. Каждый солдат чувствовал себя участником совершенных геройских подвигов!
Изображение
В тот же день, 26-го августа, отдан следующий лаконический Приказ по армии:
«Шамиль взят. Поздравляю Кавказскую армию»!

Столь же лаконическая телеграмма на имя Государя отправлена на Симферопольскую станцию с подполковником Граббе:«Гуниб взят, Шамиль в плену и отправлен в Петербург».

В дополнение к этой краткой телеграмме, князь Барятинский писал в отзыве к Военному Министру от 27-го августа: «Итак мюридизму нанесен последний удар. Судьба восточного Кавказа решена окончательно. После 50 лет кровавой борьбы настал в этой стране день мира». Отписав затем в сжатом объеме взятие Гуниба и пленение Шамиля, Главнокомандующий закончил свою реляцию следующими строками:

«Геройский подвиг овладения Гунибом блистательно закончил ряд беспримерных подвигов, совершенных в последнее время славными войсками Его Императорского Величества, которыми я имею счастье командовать. Я не нахожу достаточно слов, чтобы достойно оценить заслуги всех чинов, от генерала до солдата. Они все исполняли свой долг с мужеством и самоотвержением, ставящими их выше всякой похвалы.

Теперь еще раз могу повторить: полувековая война на восточном Кавказе окончена; народы, населяющие страну от моря Каспийского до военно-грузинской дороги, пали к стопам Его Императорского Величества.

Я сделал распоряжение о немедленном устройстве во всех новопокоренных обществах нашего управления, и 28-го числа возвращаюсь в Тифлис.

С сердечным счастьем поспешаю сообщить обо всем этом В.В-ву для всеподданнейшего доклада Его Императорскому Величеству».

27-го августа Шамиль и семейство его отправлены из лагеря. Под конвоем одного батальона пехоты и дивизиона драгун, в сопровождении полковника Тромповского и переводчика Алибека Пензулаева, чрез Ходжал-махи, Кутиши, Дженгутай в Темир-Хан-Шуру, откуда он должен был ехать далее в карете, со старшим сыном Казы-Магома. Остальная семья осталась в Темир-Хан-Шуре впредь до нового распоряжения. В продолжение того же дня, 27-го числа, заканчивались наши сборы в дорогу, происходили последние совещания с графом Евдокимовым и бароном Врангелем, отдавались окончательные приказания относительно устройства вновь покоренного края. На другой день, 28-го числа, Главнокомандующий оставил лагерь. Вместе с ним выехал и я, а также небольшая часть свиты и походного штаба.

В тот же день выехал из лагеря и граф Евдокимов, на Левое Крыло. Чеченский отряд, оставленный на Андийском Койсу, при укреплении Преображенском, под начальством генерал-майора Кемпферта, продолжал еще до 6-го сентября постройку укрепления и разработку дорог на сообщении с Веденем.

Князь Меликов, после своего отъезда с Кегерских высот, 24-го числа, пробыл в лагере у Ириба четыре дня и установив там управление, отпраздновав день 26-го августа, также уехал 28-го числа, в Закатали, взяв с собой и семейство Даниель-бека.

http://d-pankratov.ru/archives/6951#more-6951
- Да не согласен я.
- С кем? С Энгельсом или с Каутским?
- С обоими.
Аватара пользователя
Полиграфыч
 
Сообщения: 6077
Зарегистрирован:
27 фев 2009, 18:25
Откуда: Медведи, водка, балалайки...

Re: Покорение Кавказа

Сообщение fin1999 » 21 сен 2013, 10:12

Генерал Слепцов, 1844 год:
«Какое имеют право эти дикари жить на такой прекрасно
земле? Перстом Господа миров наш Августейший
Император повелел нам уничтожить их аулы, всех мужчин,
способных носить оружие уничтожить, сжечь посевы,
беременным женщинам вырезать животы, чтобы они
не рожали бандитов….»
Генерал Цицианов, «Покоренный Кавказ», 1804 год:
«Истреблю вас всех с лица земли, пойду с пламенем и сожгу
все, чего не займу войсками; землю вашей области покрою
кровью вашей и она покраснеет, но вы, как зайцы, уйдете
в ущелья, и там вас достану, и буде не от меча, то от стужи
околеете…».
Грибоедов, который был в отряде Вельяминова, в 1825 году
в письме к Бегичеву:
«Имя Ермолова еще ужасает; дай бог, чтобы это очарование
не разрушилось… Будем вешать и прощать и плюем
на историю».
Декабрист Лорер:
«В разговоре с Зассом я заметил ему, — писал он, — что мне
не нравится его система войны, и он мне тогда же ответил:
«Россия хочет покорить Кавказ во что бы это ни стало.
С народами, нашими неприятелями, чем взять как
не страхом и грозой?.. Тут не годится филантропия,
и Ермолов, вешая беспощадно, грабя и сжигая аулы, только
этим успевал более нашего».
Генерал Булгаков, 1810 год, рапорт по результатам похода
в Кабарду:
«Кабардинский народ доселе никогда таковой
чувствительной не имел потери… Они потеряли много
имущество, которое сожжено с двумястами селений».
Николай I — графу Паскевичу (1829 год, после окончания
русско-турецкой войны):
«Кончив, таким образом, одно славное дело, вам предстоит
другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении
прямых польз гораздо важнейшее — усмирение навсегда
горских народов или истребление непокорных».
Пушкин, 1829 год, «Путешествие в Арзрум»:
«Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы
их разорены, целые племена уничтожены».
Генерал Цицианов, 1804 год, «Владельцам Кабардинским…»:
«Кровь во мне кипит, как в котле, и члены все во мне
трясутся от жадности напоить земли ваши кровью
ослушников… ждите, говорю я вам, по моему правилу,
штыков, ядер и пролития вашей крови реками. Не мутная
вода потечет в ваших реках, а красная, ваших семейств
кровью выкрашенная».
Фонвилль, «Последний год войны Черкесии
за независимость, 1863-1864»:
«Со всех мест, последовательно занимаемых русскими,
бежали жители аулов, и их голодные партии проходили
страну в разных направлениях, рассеивая на пути своем
больных и умиравших; иногда целые толпы переселенцев
замерзали или заносились снежными буранами, и мы часто
замечали, проезжая, их кровавые следы. Волки и медведи
разгребали снег и выкапывали из-под него человеческие
трупы».
Берже, «Выселение горцев с Кавказа»:
«Мы не могли отступить от начатого дела только потому,
что черкесы не хотели покориться. Надо было истребить
черкесов наполовину, чтобы заставить другую половину
сложить оружие. Предложенный графом Евдокимовым
план бесповоротного окончания Кавказской войны
уничтожением неприятеля замечателен глубиною
политической мысли и практической верностью…».
Венюков, «Кавказские воспоминания (1861-1863)»:
«Война шла с неумолимой беспощадною суровостью.
Мы продвигались шаг за шагом, но бесповоротно,
и очищали земли горцев до последнего человека. Горские
аулы были выжжены целыми сотнями, посевы
вытравливались конями или даже вытаптывались.
Население аулов, если удавалось захватить его врасплох,
немедленно было уводимо под военным конвоем
в ближайшие станицы, и оттуда отправлялись с берегам
Черного моря и далее в Турцию… Аулы абадзехов на Фарсе
горели дня три, наполняя горечью пространство верст за 30.
Переселение шло чрезвычайно успешно…».
«Во времена всеобщей лжи, говорить правду-это экстремизм!»
Джордж Оруэлл
Аватара пользователя
fin1999
 
Сообщения: 12784
Зарегистрирован:
09 дек 2008, 13:44
Откуда: Краснодар


Вернуться в Военная история

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 4